Афган стал первой несправедливой войной послевоенной России. Такие войны калечат души
       

  
       К Сашке постучали ночью. Жена дернулась: “Скажу, что тебя нет”. Открыл сам. И расписался за повестку с красной полосой — явиться на сборный пункт в течение 45 минут и выполнять все приказания начальства.
       Сашка Валуев, позавчерашний студент, отец полуторамесячной крохи, по совместительству лейтенант запаса, уходил налегке, вооруженный двумя отцовскими заповедями: “Береги солдат, сынок...” и “Почаще меняй портянки”.
       Со второй справился
       
       По полигону под Душанбе слонялись толпы мобилизованных. Вдруг среди хаоса возникала фура с обмундированием: начальники раскидывали бушлаты, валенки, сапоги — народ прибарахлялся. Когда кончалось обычное обмундирование, принимались за танкистское.
       Раздали оружие — совсем новое, непристрелянное. Валуеву достался “Стечкин” выпуска 44-го года. Из него мог бы стрелять еще Сашкин отец. Все смертельное бессмертно.
       На следующее утро лейтенанту Валуеву дали взвод:
       — Вот в этом углу полигона и располагай своих ребят, — повел рукой начальник штаба.
       А ребят где-то раз в год вывозили на стрельбы. Словом, были они теоретиками. И в плане выживания — тоже. Не выбей Сашка палатки, валялись бы при минус восемь на земле, в месиве из снега и грязи, взбитом тысячами ног. Ни матрасов, ни какой иной роскоши... Ребята тырили хворост — чтобы под себя, ну и погреться тоже. Так протянули три дня.
       Сашка тихо зверел: в город не пускали, даже насчет письма семье — напрасные хлопоты. А жена не знала, когда вернется муж.
       И вернется ли вообще.
       
       Командир батальона — вечно молодой, вечно пьяный — все матерился, что ему дали не солдат, а 300 лишних комплектов обмундирования. По такому поводу бессменно и горестно возлежал у кухни.
       Новостей не было. Шныряли особисты, толковали про разворачивающиеся учения, “максимально приближенные к боевой обстановке”. Хотели убедить, но, напротив, подогревали всеобщую нервозность. А солдаты сливали солярку с танков и меняли на водку и курево. Дюны гудели. В этом бардаке пропадала одежда, терялось оружие, разворовывались патроны.
       
       Случайно услышали о штурме дворца Амина.
       “...Прошу направить меня... для выполнения интернационального долга...”, — писали офицеры, первосортное пушечное мясо. Накатал и лейтенант Валуев. Разве у него был выбор?
       Наконец двинулись. Ехали на грузовиках. За баранками — сплошь гражданские. Еврей с четырьмя детьми, таджик — с семью.
       Одна машина сломалась на марше. “Можно оправиться и закурить”. Двадцать ребят встали рядком вдоль дороги по малой нужде. Вдруг — тра-та-та-та — пулеметная очередь с другой стороны срезала пятнадцать из них.
       А молоденький старший лейтенант в форме генеральского ателье, пижон с сияющей кокардой, высовывался по пояс из БМП и орал: “Я хочу повторить подвиг лейтенанта Колли!” (Был такой во Вьетнаме — со своим взводом вырезал вьетнамскую деревню.) Снайперская пуля сшибла с его башки фуражку, чиркнула по волосам. Тот на ходу спрыгнул с машины, укатился в канаву.
       Вторая пуля попала в задницу.
       За ранения генеральский сынок через два месяца получил орден Боевого Красного Знамени и звание капитана. Это папаша сдержал слово.
       Сашка потом начнет повесть “Как мы шли в Афганистан”...
       
       Дивизию выкинули на сопке — охранять отрезок дороги до Мазари-Шарифа. Пообещали подкинуть жратвы и укатили.
       Валуев был там старшим.
       “Мы прожили жуткие две недели. Что жутко для молодого мужика? Это когда ты лейтенант, у тебя пистолет, пулемет, люди в подчинении, а ты ходишь и ищешь затоптанный бычок. Куришь осторожно, заховавшись под плащ-палатку. Жутко, когда минус пятнадцать, а ты спишь на камнях. И потом тебя скукоживают судороги и изламывает радикулит. А мимо идут колонны военной техники, и умоляешь кинуть хоть полпачки курева. И они знают, куда идут и что будут делать, а ты в Новый год блюешь от конины и сухарей, которые до тебя раз пять были съедены червями.
       Ты торчишь на этой сопке один, без спирта, без дров. И звереешь оттого, что беззащитен”.
       
       Один парень из Сашкиной дивизии шепнул ему: “Я тебя, командир, в первом же бою убью”. Валуев был человеком, заставлявшим его, мусульманина, убивать единоверцев.
       Были учения, парень не подчинялся приказам. Лейтенант вывел его из строя, дал команду “в атаку” и прострочил из пулемета воздух над ним. “Падай, мать твою!.. Откатывайся!” Мусульманин упал. Сашка схватил пистолет и взрыхлил землю вокруг него.
       — Будешь выполнять мои приказания? Будешь? — ревел Валуев.
       Малейший рикошет мог угробить мусульманина. А Сашке было все равно: кругом — война. Война-индульгенция.
       
       В туалет ходили за скалы — там кустарник в распадке. Пошел один солдат. Его обнаружил другой через десять минут: со спущенными штанами и пробитым черепом.
       Второго убили к обеду. Тоже нашли лежащим ничком. В дерьме.
       Командир потом напишет родным: “Пали смертью храбрых”.
       “Береги солдат, сынок...”
       Перед закатом солнца Сашка дополз до туалета. Заметил сломанную ветку кустарника, пулевые оспины на камнях. Снайперская, должно быть. На противоположном склоне ущелья — щель в скале, пещерка, отличное место для снайпера.
       Валуев назовет не написанный еще рассказ “Сломанная веточка”...
       
       На утро с двумя самыми отчаянными ребятами подкрались к пещере. Ночью был мороз, камни “слиплись”, люди двигались бесшумно. Внутри закашлял человек. Сашка бросил гранату. Пещера дрогнула, харкнула дымом. Человек застонал. Кинули еще одну.
       Ждали долго, боялись входить. Снайпер мог взорвать себя или начать отстреливаться. После третьей сразу ринулись внутрь: как учили.
       Душман был жив. Посечен осколками, придавлен камнями. Когда его извлекли и скрутили, Сашка пошел вниз, к трассе, ловить машину. Тормознул штабную с каким-то майором.
       — Вот смотрю на тебя, вроде парень ты умный, а мозгов нет, — сказал майор. — Ты его взял в бою? Отомстил. А особисты приедут, заберут его, отправят в пересылочный лагерь. Там подлечат, и через месяц он уйдет. Неужели думаешь, что его будут судить, расстреляют? Может, обменяют на кого из наших, и он все равно останется жив. Как хочешь, я все передам, — и захлопнул дверцу.
       “Пока шел, башня съехала окончательно. Я жив, а моих ребят прикончил какой-то отморозок. Они умерли в дерьме. И через время появится следующий говнюк и будет стрелять. Да нас всех перещелкают, как куропаток! Он в сознании. Он нас оскорблял. Он должен был нас убивать, и он нас убивал. Нет, не хочу я, чтобы этот душман просто так принял смерть”.
       Перед лейтенантом Валуевым сидел реальный враг. Настоящий, а не киношный Абдулла, сплевывал кровь вместе с проклятьями. Сашка знал, что это он убил его ребят. Их тела сейчас валялись там, за камнями. Снайпер мог пристрелить и его.
       Армия учит дисциплине, война воспитывает жестокость. Ни в одном учебнике по военному делу не написано о личной ненависти. А на войне повод для нее необязателен.
       “Если не ты, то тебя”. Озверевший, дикий, замаранный кровью, как мясник, он убивал снайпера час — колол, резал, рубил. Шакалы постарались: особисты, занимавшиеся этим делом, никаких останков не нашли.
       
       Пока дивизия стояла на сопке, лейтенант Валуев был представлен к ордену Красной Звезды. Узнав о разбирательстве по поводу “внесудебной расправы”, командование награду отозвало.
       “Я не понял тогда, когда переступил грань между нормальным человеком и зверем. В общем-то, у меня крепкая психика. Но если довести меня, незаметно из интеллигентного человека я стану чудовищем. Теперь для этого не нужны условия войны. Достаточно увидеть попранную справедливость”.
       
       Начало девяностых. Период первичного накопления капитала.
       Трое хулиганов раздевают девушку у метро — сумка, дубленка, часы... Сашка подошел, хотел по-хорошему: дескать, мужики, как вам не стыдно?
       — Вали отсюда на х... козел! — огрызнулся один из них.
       Этого было достаточно. Сашка вынул пистолет — кто-то отдал за долги — и пальнул в ногу парню.
       “Если не ты, то тебя” — заповедь войны.
       Разве у него был выбор?
       
       Афганцам трудно рассказывать о войне. Они спиваются быстрее, чем успевают исповедаться.
       Сашке Валуеву было трудно.
       Потому написала я.
       
       P.S.
       Они старше нас. Кто на одну войну. Кто на две. Они хотят верить, что выполняли свой долг, как солдаты. И мы верим в справедливость насилия. Но они старше на одну войну. Или на две. У нас свое понятие о справедливости. И ее достижении. Они ушли на войну. Вместо одних вернулись похоронки. Другие вернулись сами. Но с войной. И она продолжается. На Котляковских кладбищах, на подоконниках высотных квартир, на мыльных веревках и на липком дне. Не потерянное поколение. А поколение потерявших.