О тех, кто писал стихи после Освенцима
       
       Недавно, копаясь в книжном шкафу, вдруг понял, что есть чуть ли не целое литературное поколение, которое люблю. Поколение поэтов-фронтовиков.
       Арсений Тарковский, Семен Липкин, Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Александр Межиров, Булат Окуджава...
       
       С ними мне посчастливилось дружить или по крайней мере быть хорошо знакомым. И вот что интересно. Когда я только познакомился со Слуцким и Самойловым, с Межировым и Окуджавой, с Левитанским и Соболем, им было примерно столько же (или меньше) лет, сколько нынче нашим знаменитым шестидесятникам. Но они были намного старше! Может быть, действительно “на Отечественную войну”?
       Как их правда об этой войне, о стране, о себе прорывалась сквозь цензурные кордоны советской власти, остается только удивляться.
       
       Мы под Колпином скопом стоим,
       Артиллерия бьет по своим.
       Это наша разведка, наверно,
       Ориентир указала неверно.
       
       Недолет. Перелет. Недолет.
       По своим артиллерия бьет.
       ............................
       ............................
       
       Нас комбаты утешить хотят,
       Говорят, что нас Родина любит...
       По своим артиллерия лупит —
       Лес не рубят, а щепки летят.
       
       (Александр МЕЖИРОВ)
       
       Между прочим в те годы вся страна пела “Артиллеристы, Сталин дал приказ”... И, конечно, эта артиллерия била по своим не только во время Великой Отечественной.
       И до, и после.
       Межиров это слишком хорошо понимает. Не потому ли уехал уже в почтенном возрасте в Штаты на ПМЖ? Там ему как ветерану Второй мировой государство предоставило существенные льготы — таких у наших ветеранов, доживающих свой век на родине, нет. Вряд ли из-за того, что Россия беднее Америки. Дело в отношении власти к людям, которое, в сущности, не изменилось с послевоенных позднесталинских времен:
       
       Когда мы вернулись с войны,
       Я понял, что мы не нужны,
       
       писал Борис Слуцкий.
       Ему свою ненужность дали почувствовать. После войны Слуцкий многие годы снимал комнаты в Москве — говорят, сменил больше ста. Несколько лет не мог устроиться на работу: национальность не подходила. Хотя на войне она не мешала Слуцкому — и до майора дослужиться, и ордена получить, и тяжелую контузию:
       
       Пуля меня миновала,
       Чтоб говорилось нелживо:
       “Евреев не убивало!
       Все воротились живы!”
       
       Воротился с войны и Семен Израилевич Липкин (в сентябре он должен отпраздновать свое 90-летие). И перевел чуть ли не все эпосы (!) народов б. СССР. Его собственные стихи мы узнали всего несколько лет назад.
       А вот каким был его путь с войны:
       
       ...Еще и жизни не поняв
       И прежней смерти не оплакав,
       Я шел среди баварских трав
       И обезлюдевших бараков.
       
       Неспешно в сумерки текли
       “Фольксвагены” и “Мерседесы”,
       А я шептал: “Меня сожгли.
       Как мне добраться до Одессы?”
       
       Кто остался, кроме Липкина и Межирова? Григорий Поженян, Константин Ваншенкин…
       Боюсь, еще кого-то забыл.
       Еще боюсь, что не забыл никого.
       И снова вспоминается Слуцкий. Стихотворение, посвященное его погибшему на войне близкому другу Михаилу Кульчицкому:
       
       За то, что не испортили
       Ни песню мы, ни стих,
       Давайте выпьем, мертвые,
       Во здравие живых!
       
       Сегодня — действительно тост с того света?
       В тот же день, что и Слуцкий, — 23 февраля, но только четырьмя годами позже — ушел его друг-соперник Давид Самойлов.
       Пожалуй, Самойлова от большинства поэтов-фронтовиков отличает прежде всего самоирония. Но она только составляющая другого, более глобального качества самойловской поэзии — человечности.
       После верноподданнических бряцаний хорошо смазанной лирой стихи Самойлова воспринимались как откровение, неожиданное свидетельство живучести, нераздавленности души человека середины ХХ столетия (после Освенцима).
       
       ...А это я на полустанке
       В своей замурзанной ушанке,
       Где звездочка не уставная,
       А вырезанная из банки.
       
       Может быть, то, что эти теплые и совсем неторжественные стихи стали в народном сознании одним из самых главных поэтических произведений о войне, повлияло на отношение к Дню Победы молодых, тех, кто той войны не видел. 9 Мая осталось единственным советским праздником, который до сих пор мы считаем настоящим и своим.
       А еще в этот день родился Булат Окуджава. Нынче ему исполнилось бы 77. Он — самый молодой из поколения поэтов-фронтовиков: ушел на войну в 17 лет, подделав документы.
       Именно Окуджава написал один из двух наших настоящих гимнов (другой, Тухманова и Харитонова, — тоже о Победе): “Когда-нибудь мы вспомним это…”
       Именно Окуджава первым из русских поэтов ХХ века запел свои стихи. И, значит, способствовал невиданному распространению настоящей поэзии.
       Бесчеловечному режиму такая пропаганда человеческого была опасна.
       Но уже ничего нельзя было сделать ни с Окуджавой, ни с Самойловым, ни со Слуцким, ни с Тарковским, ни с Липкиным. Их можно было не печатать (первая книга у Арсения Александровича Тарковского вышла в 56 лет), ругать или не замечать, но нельзя заставить не писать. И уже ничего нельзя было сделать с тем чувством собственного достоинства, которое они вынесли с войны — как победители. А побеждать на войне надо прежде всего самого себя, чтобы достойно из нее выйти.
       И еще. Поколение победителей вместе с фронтовыми ста граммами получило глоток свободы. Этот вкус забыть нельзя, и, наверно, особенно остро он помнился во время второй, послевоенной, волны сталинских репрессий.
       Да и в Европу — хоть и на танках — они еще в молодости съездили...
       Это поколение уникально в истории русской литературы. (После Серебряного века — бронзовые?)
       И не только в литературе.
       Лишь они в России ХХ столетия оказались участниками и победителями в справедливой войне.
       Такой опыт не равен приобретению навыков боевых действий в горах.
       Он — выше.