Общество / Выпуск № 31 от 07 Мая 2001 г.

524 КОГДА МЫ ВЕРНУЛИСЬ С ВОЙНЫ

07.05.2001

Из “Записок пожилого человека”
       
       Лазарь Ильич ЛАЗАРЕВ — командир разведроты в годы Великой Отечественной, известный литературный критик, главный редактор знаменитого журнала “Вопросы литературы”. Лазарь Лазарев всегда был в критике голосом “фронтового поколения” — начиная с 1950—1960-х гг., когда “на кубарях” бывших лейтенантов отечественная проза и поэзия отстаивали и отстояли иной уровень правды о времени, войне, человеке.
       Первая часть “Записок пожилого человека” была опубликована в журнале “Знамя” (1997, № 2). Вторая часть полностью будет опубликована в июньском номере “Знамени” нынешнего года.
       Интонация этих записок очень похожа на речь их автора. Интонация — вещь неопределимая и неуловимая. В данном случае — точность, трезвость, “самостоянье” и ирония заставляют думать: все-таки те запредельно страшные годы сформировали самое д о с т о й н о е поколение из всех, действовавших в России ХХ века.
       
Отдел культуры
       
       * * *
       Теперь часто повторяют, что у каждого была своя война. Но своя, потому что разная она была. Одна — у саперов, о которых говорили, что ошибаются они только раз. Другая — у иптаповцев (истребительная противотанковая артиллерия), о них говорили: ствол длинный, а жизнь короткая. А о танкистах сочинили песню: после боя чудом уцелевшего танкиста допрашивают особисты, почему он не сгорел вместе с танком, а он им отвечает, что в следующей атаке обязательно сгорит. Своя война была у летчиков (а они еще делились на бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей). И своя у моряков, а они тоже делились на подводников, катерников, тральщиков и т.д.
       Да и моя собственная, в общем, вполне заурядная фронтовая судьба вместила в себя разную войну. Одной она была в курсантском батальоне морской пехоты под Ленин-
       градом, когда я отвечал только за себя и учился преодолевать страх. Другой, когда стал офицером и получил под свое начало взвод, а потом роту — разведки и стрелковую, тут о себе не больно думаешь: те, кому ты приказываешь и кто под огнем должен выполнить приказ, — твоя главная забота.
       Кстати, у разведчиков и пехотинцев тоже разная была война. У разведчиков кое-что — конечно, далеко не все — зависело от нас, от нашего умения, опыта, наконец хитроумности, а в пехоте мы, как ни тяжело это произносить, очень часто становились просто пушечным мясом. Летом сорок третьего года, когда в течение полутора месяцев мы несколько раз пытались овладеть за Миусом проклятыми Саур-Могильскими высотами, трижды пополняли мою роту, но после очередной атаки оставалось в ней чуть больше двадцати человек. Вообще, я заметил, что самые большие потери обычно были у тех, для кого этот бой был первым. Кто уцелевал в первом бою, того потом три-четыре боя пули и осколки миловали. Но таких в роте бывало человек шесть-семь, не больше.
       Хорошо помнят своих товарищей по войне в тех родах войск, где более или менее продолжительный срок личный состав (так это называлось в армии) оставался стабильным — например, в тяжелой артиллерии. Из своей разведроты нескольких ребят я помню хорошо, помню их фамилии, а вот из стрелковой роты почти никого не запомнил — надолго там не задерживались, не знаю, сколько из них, как я, остались живы.
       Война была разной и на разных фронтах, и в разные ее периоды. Одна — когда мы отступали к Ленинграду, не зная, устоит ли он, устоит ли Москва. Беспросветно-мрачная, она была осенью сорок второго в калмыцких степях, похожих на пустыню, краем света они нам казались, даже трудно было себе представить, как мы оттуда доберемся до Берлина. А иного конца войны при этом мы все-таки представить себе не могли.
       Самое тяжелое мое воспоминание о войне тоже относится к этому времени. Сотни несчастных людей на астраханских пристанях в надежде эвакуироваться морем в Баку и Красноводск. С замученными детьми, с беспомощными стариками, с жалким скарбом. В глазах безнадежность, отчаяние — у многих это, видимо, не первый город, из которого им приходится бежать. Попадут ли на пароходы, а если попадут, что их ждет — по дороге немцы бомбят, сбрасывают мины. Полнеба было несколько дней затянуто густым черным дымом — это горели разбомбленные нефтехранилища. Каково им было на это смотреть? Мы были молоды, у нас было оружие, мы будем драться, постараемся подороже продать свою жизнь. А что могут они?
       И другая война пошла, когда мы стали наступать. И хотя за каждое отвоеванное село, за каждый отвоеванный город приходилось платить немалой кровью, многими жизнями — самочувствие уже было совершенно иным, мы поверили в свою силу.
       Да, у каждого была своя война. Но какой же она была разной, эта война, которой, казалось, конца не будет, такой долгой она была...
       
       * * *
       Было это, кажется, в феврале сорок третьего — в Сальских степях. Наш фронт уже из Сталинградского был преобразован в Южный. Мы наступали, впереди был Ростов. В только что оставленное немцами село к нам приехал майор из разведотдела армии. Я его хорошо знал еще с осени сорок второго — в Калмыкии мы были тогда, оттуда и началось в ноябре наступление. Он был, если воспользоваться современным языком, нашим куратором. Из кадровых, отступал в сорок первом от самой границы — лет на пятнадцать старше меня. Умный, спокойный, интеллигентный. Я многим ему был обязан — когда назначили командиром разведроты, он вводил меня, щенка, в курс дел, вернее, натаскивал.
       Наступление поначалу негладко шло. Калмыкия, которую нам пришлось освобождать в зимнюю непогоду, что там говорить, не была райским местом, да и серьезного опыта наступательных боев у нашей армии не было, учились наступать в ходе наступления, преодолевая въевшиеся оборонительные привычки и навыки. Но наступление сняло с души тяжелый камень. Ведь немцы загнали нас в места, которые казались краем света: кто из нас знал прежде, где эта пустынная Калмыкия? Как подумаешь, где мы оказались, тоска смертная наваливалась. И вот великое счастье — пошли на запад, немцы отступают, румыны бегут — война наконец переломилась.
       Не помню, какое новое задание привез нам майор. Настроение было хорошее — наступаем, все налаживается, удача нам сопутствует. Выпили, конечно. Обсуждаем, что и как. Вдруг он задумался, замолчал. И после паузы:
       — Теперь могу это сказать, лейтенант. Раньше и думать себе не позволял. Знаешь, ведь в сорок первом армия держалась на “кубарях” (знаки различия лейтенант-
       ского состава до введения погон). Сразу развалилось все: и управление войсками, и связь. Дурацкие приказы — один противоречит другому. Казалось, хана, конец. На “кубарях” выбрались.
       Я запомнил это — на “кубарях”. Точно было сказано. То же самое я видел, когда мы в сорок первом отступали к Ленинграду...
       
       * * *
       Время от времени наталкиваюсь на газетные заметки с однотипным названием — “Награда нашла героя”. У большинства же этих героев жизнь прошла, пока их разыскивали. То ли не так просто было их найти, то ли не очень упорно искали. Как правило, поиски обычно завершались к очередному Дню Победы, по-видимому, чтобы отметить праздник. И нет в этом ничего удивительного — у нас ведь во всем утверждался принцип: не суббота для человека, а человек для субботы.
       Летом сорок третьего года, когда после указа о присвоении Александру Матросову звания Героя Советского Союза вовсю разворачивалась пропагандистская кампания по прославлению его подвига как примера для подражания (даже до нас она докатилась, хотя газеты к нам на передовую попадали не часто), мы как-то обсудили эту историю.
       Нам, видевшим, что делает с человеком пулеметная очередь с близкого расстояния, было ясно, что закрыть своим телом амбразуру нельзя. Как выглядит человек после этого — не хочется вспоминать. Но не выдумали же эту историю, что-то, наверное, все-таки за ней стоит, что-то было на самом деле. Наше общее мнение было: показалось. Когда Матросов попал под пулеметную очередь, тем, кто был сзади него в нескольких десятках метров, показалось, что он собой закрыл их от работающего пулемета.
       К 50-летию Победы услышал по радио передачу “Награда нашла героя”. Это было интервью с солдатом, повторившим подвиг Александра Матросова (формула эта тогда вошла в обиход) и удостоенным звания Героя Советского Союза. Герой оказался трактористом из тех глубинных сельских мест Украины, где говорят по-украински, немногие русские слова в его рассказе были явно армейского, фронтового происхождения. Он очень просто, я бы сказал даже, буднично — видно, не чувствуя себя героем, награда, можно сказать, свалилась на него, — и поэтому абсолютно достоверно рассказал, как было дело.
       И было оно, в общем, так, как мы когда-то себе нарисовали. Он оказался впереди атакующих, привстал, чтобы бросить гранату, а в это время по нему стеганула пулеметная очередь. А тем, кто был сзади, показалось, сказал он, что я прикрыл их от пулемета. В части, где он служил, его посчитали убитым, а он выжил, хотя и стал инвалидом; понятия он не имел, что его представили к какой-то награде.
       Пропагандистская кампания, прославляющая подвиг Александра Матросова, была, мне кажется, малоэффективна. Обстрелянному солдату в голову не могло прийти грудью встречать пулеметную очередь, он всячески старался укрыться от губительного огня — только так можно было по-настоящему воевать...
       
       * * *
       Зимой сорок пятого — сорок шестого годов в университетском студенческом общежитии на Стромынке, где я тогда жил, была волна самоубийств и попыток самоубийства. И большая часть этих ребят и девушек, решивших расстаться с жизнью, были фронтовиками, некоторые и демобилизовались недавно, после Победы, несколько месяцев назад. Что говорить, жизнь тогда была очень нелегкой: впроголодь, одеты бог знает во что — гимнастерки и шинели б/у третьей категории, сапоги, уже просившие каши, копеечные стипендии и пенсии у инвалидов. А Стромынка, часть которой еще занимал пересыльный пункт, уютом не отличалась: в комнатах теснота — койка к койке, холод, изнутри на окнах толстенный лед, крысы, не боявшиеся людей, разгуливавшие в комнатах среди белого дня.
       Но ведь на фронте было и не такое, а не отчаивались, не пытались наложить на себя руки. Все дело в том, что тогда ждали и верили: после победы жизнь преобразуется сразу и самым чудесным образом, она станет такой же, как была до войны, — нет, гораздо лучше. Увы, не тут-то было, мирные дни совсем не радовали, радужные надежды рухнули — и это было тяжелым душевным потрясением, которое не все смогли выдержать.
       И учиться фронтовикам было трудно, соревнования со вчерашними школьниками они на первых порах, даже при снисходительном отношении к ним преподавателей, не выдерживали — за годы войны многое выветрилось из памяти, да и вообще мозги были растренированы. Это было унизительно, тоже угнетало, нагоняло беспросветную тоску.
       Была, однако, еще одна очень серьезная причина переживаемого тогда бывшими фронтовиками душевного кризиса, который иногда, как это случалось на Стромынке, заканчивался трагически. Как бы трудно ни приходилось на фронте, человек в армии не знал одиночества, покинутости, не был брошен на произвол судьбы. Да, ему приказывали, им распоряжались, он не принадлежал себе, но он чувствовал себя частью армейского устройства, и хорошо ли, плохо, но его кормили и одевали, о нем обязаны были заботиться. А теперь, на гражданке, он оказался в одиночестве, на его плечи полностью ложилась ответственность за все — за хлеб насущный, за нынешний день, за собственное будущее. Никому до него нет дела. Об этом очень горькие строки Бориса Слуцкого:
       Когда мы вернулись с войны,
       я понял, что мы не нужны.
       Не все эту тяжесть выдерживали — ломались. Слова “депрессия” мы тогда еще не знали...
       
       * * *
       День Победы (особенно в юбилейные даты) вызывает в СМИ шумную кампанию усиленного внимания к событиям того времени, к год от года редеющему строю участников войны. И не только в СМИ — на разных уровнях принимаются постановления: участникам войны — жилье, телефоны в первую очередь. Но все эти кампании форсированного, демонстративного, приуроченного к праздничной дате внимания носили и носят кратковременный и эфемерный характер. Не потому ли постановления из года в год повторяются, что их никогда не выполняли, — и в первую очередь те, кто принимал эти постановления? И в последнее время День Победы (для нас, участников войны, самый главный праздник) стал все больше походить на 8 Марта: знаки внимания, оказываемые женщинам в этот день, — просто плата за отсутствие внимания во все остальные дни года.
       Когда оформляли мне пенсию, потребовалась справка из военкомата — год в действующей армии засчитывается за три. (Потом, правда, оказалось, что она мне не нужна, моего так называемого трудового стажа с большим избытком хватало для максимальной пенсии.) Отправился я в военкомат. Милая девушка, выписывавшая мне, сверяясь с документами, справку, проводя подсчеты, предупредила меня: “А пребывание в госпитале после ранения по инструкции в военный стаж не засчитывается”. Вот как в реальности выглядела постоянно декларируемая государственная забота об инвалидах и участниках Великой Отечественной войны.
       Я долго считал про себя, чтобы успокоиться, чтобы не обрушить на ни в чем не повинную девушку то, что надо было бы высказать тем высоким чинам, которые составляли и утверждали бездушную, бесчеловечную инструкцию...
       Вот что полтора века назад рассказывал о госпитале и “ранбольных” (так их называли медики в нашу войну) один из участников обороны Севастополя — великий русский писатель: “Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока и пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, — это дурное чувство, — идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев”. Только здесь, заканчивает Толстой свой рассказ о госпитале, вы “увидите войну в настоящем ее выражении — “в крови, в страданиях, в смерти”.
       Те, кто сочинил инструкцию, с которой я столкнулся, наверняка не видели настоящего лика войны и, конечно, не сочувствовали страдальцам — они для них быдло...
       





Этот материал вышел в номере

Опрос

Принимали ли вы участие в определении суммы ежемесячных платежей за капремонт:

Самое обсуждаемое

Самое читаемое

Наши авторы

Связь с редакцией

Если вы нашли ошибки в тексте, неточные факты или другие помарки, просто выделите текст и нажмите ctrl+enter.

Если у вас есть предложения редакции, если вы хотите купить у нас рекламу или располагаете какими-либо материалами, напишите нам или позвоните по телефону.

2015@novayagazeta.ru (495) 926-20-01

Для сообщений рекламного характера

reklama@novayagazeta.ru (495) 623-17-66 (495) 648-35-01
(495) 621-57-76

Партнеры

Тви-новости

Нужна ваша помощь

«Новая газета» участвует в благотворительных акциях по сбору средств нуждающимся. В наших силах вместе помочь ближнему.

Реклама