Один день жизни адвоката Надежды Пономаревой
       

  
       Анкета
       Любимый фильм: «Еще раз про любовь».
       Нелюбимая телепрограмма: «Внимание, розыск». А еще терпеть не могу «За стеклом», «Большую стирку» и «Окна». За бесстыдство.
       Последнее, что рассмешило: Освободился один мой подопечный. Едем в общественном транспорте. Он крупный, с сумками, неуклюжий, и какая-то баба на него заорала: «Куда, боров, прешься!». Славик стоит, пот градом, весь покраснел. На зоне б да за такие слова… Я пожала плечами: «Привыкай, — говорю, — дорогой, к жизни на свободе». А он вдруг взял и наступил тетке на ногу и вежливо-вежливо извинился.
       Последнее, что огорчило: Добилась для подзащитного снижения срока на полтора года. Вышел и канул. Недавно встретила его друзей, стали за него извиняться: мол, помнит, благодарен, но денег еще нет. Чушь какая-то. Хватило бы звонка или хризантемы. Это больно всегда ранит. Не ради этого стараюсь, но все-таки…
       Последняя покупка: Духи «Гардения» из новой коллекции «Шанель».
       
       8.00 — Васильевна, опять у тебя «Шуры-муры»? Так Серега, мой водитель, называет японские духи «Шуемура». Дорогой парфюм – моя слабость, иногда единственный способ поднять настроение с утра. Я всегда собираюсь на работу накануне и, продумывая гардероб, подбираю к нему аромат. Это очень много для меня значит. Мои подопечные вычисляют меня по запаху духов и по стуку каблуков еще в следственном коридоре. Сегодня на мне действительно «Шуемура». У них светло-серый оттенок, как раз под строгий костюм.
       В машине переобулась в тапочки. До СИЗО в соседней области добираться три часа, в сапогах ноги устанут. Я всегда беру с собой сменную обувь, шерстяные носки, одеяло, маленькую подушку. Дорога в России – нешуточное дело. На ней всякое может случиться. И мерзни потом где-нибудь в чистом поле в модельных туфельках и колготках.
       Настроила нервную систему на испытание. Тюрьма, куда я еду, особая. Что-то вроде мясорубки для слишком строптивых заключенных. У меня в ней в штрафном изоляторе подопечный. Попал за то, что отказался дать подписку о соблюдении режима содержания. Что совершенно естественно. По законам его мира после такой подписки он уже никто и звать его никак. Чем и пользуются, когда надо получить формальный повод зажать в тиски.
       А это там умеют. Андрей еще ничего, крепкий, только через неделю влез в петлю. Откачали, вернули. Я должна с ним увидеться до второй попытки. В прошлый раз не удалось. Сослались на исполнительно-уголовный закон, по которому «лица, помещенные в штрафной изолятор, лишены свиданий». Но «свидание», возразила я, – это когда родственники, когда адвокат – это юридическая помощь, на которую по Конституции гражданин имеет право, где бы он ни находился – в ШИЗО, в ПКТ, в АБВГД. Чем, по-вашему, следует руководствоваться в случае противоречий между Основным законом и дополнительным? Ответили: «Здравым смыслом» — и не пустили.
       Вернулась оттуда с головной болью. Состояние — будто объявляют приговор и я чувствую, что он неправильный: бессилие, подавленность, душевное смятение. Сердце ноет. Но по знаку зодиака я петух, а петухи не сдаются. В Соликамск, в такую же спецтюрьму под поэтическим названием «Белый лебедь», моталась три года. Начальник уже не мог ни меня видеть, ни фамилию Суязов слышать. В характеристике, где приняты два стандартных варианта концовки: «осужденный встал на путь исправления» и «осужденный не встал на путь исправления», написал: «осужденный Суязов на путь исправления не встал и никогда не встанет!». Вопль души. Я такое за двадцать лет работы видела впервые. Ничего, в конце концов мы добились отмены приговора и прекращения дела.
       
       9.00 Притормозили у мастерской по изготовлению ключей. Наконец-то заказала дубликаты. Месяц назад возвращалась из бани в троллейбусе. Я — профессиональная парильщица и каждый четверг уже не знаю сколько лет хожу в обыкновенную общественную баню. Чай на травах, веник, разговоры, хохот, пар с пихтовым маслом – никакой сауне не сравниться, выходишь, точно новорожденная, точно какую-то коросту с себя сняла. В тот раз тоже еду вся такая умиротворенная, вся расслабленная, в руках — прозрачный пакет, в пакете — полотенце-мочалки и ярко-красный кошелек. Рядом — двое. Один длинный, другой юркий. Еще подумала: какие лица! Натуральные карманники.
       Вышли, и меня как что-то пронизало. Раз — в пакет. Кошелька нет! Деньги ладно, но у меня там квитанция на отправленную в Верховный суд жалобу. Мало ли что, подтвердить будет нечем. И ключи от квартиры. Сначала разозлилась, а потом рассмеялась. Поделом, не надо хлопать ушами и искушать граждан, кладя кошельки, да еще красного цвета, куда попало!
       
       11.00 Дорога всегда меня приводит в чувство, успокаивает. Поля, небо, сквозь облака пробивается синева, и мне почему-то кажется, что там Господь живет… Любовалась природой, пока почти на въезде в Елец нас не подрезала… корова! Стояла на обочине, вроде никуда не собиралась и вдруг внезапно рванула наперерез, а прыти — как у гоночного автомобиля! Серега еле успел вырулить на встречную полосу, спасибо, она была пустой.
       
       11.30 Тюрьма покрашена свежей голубенькой краской. На воротах — красная звезда. А над КПП – воронья стая. Точно над свалкой или над могильником. Вот и «Белый лебедь» находился на остановке с мирным названием «Молокозавод». Но вокруг (и это посреди тайги) не росло ни одного дерева. Здание, забор и мертвая зона…
       Вошла внутрь, и в нос ударил знакомый запах. Тюрьма пахнет по-разному. Иногда дустом. Иногда табаком. Особенно когда идут этапы. Но всегда еще чем-то неуловимым, что невозможно передать.
       Из спецчасти направили в оперативный отдел. Там предупредила, что намерена работать с подопечным наедине. Без начальника решить вопрос отказались. Появился начальник. Морда — хоть прикуривай, надутый, чисто гусак, вот-вот загогочет.
       Мне его даже стало жалко, попробуй проходи весь день с такой важной физией.
       Ему докладывают: адвокат желает с заключенным общаться наедине. Гусак, стоя ко мне спиной: «Я не разрешаю». И тут меня прорвало: «Что значит «не разрешаю»? Погляди, какой пуп земли выискался. Вы кто? Вы должностное лицо. Начальник учреждения. И обязаны в отличие от заключенных исполнять закон. В законе закреплено право адвоката на конфиденциальные встречи. Так и написано «кон-фи-ден-ци-аль-ны-е». Без ограничения времени и количества. Вот и будьте любезны, выведите мне человека. А нет, я сейчас пишу заявление, вы на него накладываете официальную резолюцию, и я буду обжаловать ваши действия в высших инстанциях».
       Тетка-оперативница, что там сидела и чай пила, сначала этим чаем поперхнулась, потом уставилась в пол, чтобы не рассмеяться. Видать, не слишком жалует своего шефа. Гусак медленно повернулся, рожа обалдевшая, аж слегка сдулась, видно, не привык к такому обращению. Тужился— тужился и наконец разродился: «… И вообще – у нас в коридоре ждут!». Пожалуйста, в коридоре так в коридоре.
       Пока ждала, думала: почему у нас позволено издеваться над беззащитным человеком? Да, он осужден за преступление. Но его наказание — лишение свободы. Буквально: «такой-то приговаривается к лишению свободы». И на этом ставится точка. Во всех цивилизованных странах.
       Недавно ездила в одну из тюрем Грузии. Вид, конечно, убогий. Разруха. Но в тюрьме к заключенным одно требование: не совершать побеги и не устраивать между собой серьезных разборок. И все. Половина ходит с сотовыми телефонами. Приезжают семьи, для них выделена особая территория, клумбы, скамейки, детская площадка с каруселью. Санаторий имени Дзержинского, да и только.
       
       14.00 Привели моего Андрея. Худой, руки трясутся, в глазах – страх и растерянность. Передал заявление на имя прокурора с просьбой: если с ним что-нибудь случится, винить в его смерти, вольной или невольной, руководство тюрьмы. Заявление взяла, но посоветовала не пороть горячку и не распускать нюни. Пообещала навещать каждую неделю.
       
       16.00 Заскочила в колонию по соседству. Оставила вещи для Василия Лукьяновича. Колоритный дедок. Похож на гномика. Маленький, бороденка седенькая, глянешь – божий одуванчик! А сидит почти без пауз полвека,. Начал лет с четырнадцати. То ли не тот колосок подобрал, то ли не ту корову подоил. С тех пор объехал всю страну, все зоны. Тюрьма, что называется, дом родной. Но последние годы и Василий Лукьяныч, и другие «старожилы» недовольны: «Одни голимые панки сидят. Ужас, Надежда Васильевна!». На днях в очередной раз освободится. Ни кола, ни двора, ни родственников.
       И что ему делать? В нашей стране даже ночлежек, как в царской России, и тех нет.
       
       18.00 Перекусили в придорожной кафешке. За соседним столиком — три парня и две девчонки. Мат, мат, мат. Начать читать им лекцию или сделать учительское замечание – это верный конфликт. Да еще заедут по физиономии. Малолетки, они же еще бестолковые, их прет по бездорожью. Обратилась к самому старшему: «Лихо у тебя выходит: пять слов сказал, из них десять — матом». Засмеялся. Все, теперь агрессии не будет. Тогда попросила дотерпеть до улицы и там отвести душу. Послушались.
       
       19.00 Совы и летучие мыши едва не задевают крыльями лобовое стекло. Их всегда очень много на ночной дороге… Жизнь проходит в машине. Вот так и мотаюсь, когда нет процессов, по зонам — от тайги до Британских морей, только времена года за стеклом меняются. С гражданскими делами, конечно, поспокойнее. Но я их не люблю вести: соберутся две стороны и начинают делить унитазы. Или родственники с их наследством. Близкие люди становятся врагами из-за какого-то барахла, клянут друг друга на чем свет стоит. Я больная после таких разборок.
       В уголовных делах изначально есть определенность: вот обвинительное заключение, вот показания. И я уже вижу, чего ожидать. И другое: когда-то купила книгу «Крылатые фразы». И одна известная фраза — «Спешите делать добро» — меня поразила тем, кто и по какому поводу ее повторял: Федор Петрович Гааз, врач, всю свою жизнь посвятивший облегчению участи арестантов. Она и выбита на постаменте его памятника.
       
       23.00 Свалилась замертво. Может, прав мой коллега, когда предупреждает практиканток с юрфака: «Пономареву не слушайте, иначе никогда не выйдете замуж и умрете во время судебных прений после третьего инсульта».