Умер Александр Николаевич Яковлев. Соавтор перестройки. Бессменный проводник гласности. Академик, морской пехотинец Великой Отечественной.

Без него мы бы не узнали правду о нашей истории, без него не получили бы посмертную реабилитацию десятки тысяч сталинских жертв.

И хоккей великой суперсерии Канада—СССР не состоялся бы. Он был тогда послом в Оттаве и двигал это главное зрелище 70-х…

До последнего дня близкий друг нашей газеты Александр Николаевич Яковлев работал над уникальными сборниками документов советской эпохи, его книга «Сумерки» стала бестселлером, он страстно желал объединения демократических сил и партий…

Мы скоро напечатаем его работу о Борисе Васильеве, а сегодня — одно из последних интервью «Новой газете».

Мы выражаем глубочайшее соболезнование родным Александра Николаевича. Любимая правнучка сумеет хорошо узнать прадеда — он оставил очень много прекрасных свидетельств своего пребывания на Земле.

ЧЕМ ЗАВЕРШИЛАСЬ ПОПЫТКА СТАЛИНА ВЫЕХАТЬ НА ФРОНТ?

Рассказывает академик Александр ЯКОВЛЕВ, во время войны — командир взвода морской пехоты

О том, что было во время войны, могу судить как рядовой командир взвода морской пехоты. Да и что я был за командир? Мне было всего 19 лет. Смерть была нипочем — думал, если погибну, то ничего, ведь стану героем. А когда я получил лейтенантские знаки различия, то просто сиял от счастья. Но уже тогда меня зацепила мысль: если там, наверху, все такие умные, такие гениальные, то почему же здесь, на местах, такие дураки? Там все честные, непорочные, этакие небожители, неизвестно вообще едят ли, ходят ли в туалет, думают ли о женщинах, а здесь — бесконечные пьянки и мат.

Я пришел в армию и не знал, что такое матерщина, хотя у меня были очень простой отец и безграмотная мать. А здесь на фронте, когда приходил какой-нибудь начальник и ставил задачу, то часто из его слов, почти целиком состоящих из мата, трудно было понять, чего же, собственно, он хочет. А он, оказывается, хочет повышения дисциплины и чтобы оружие было чистым. Приходишь в штаб бригады или в оперативный отдел, а там все пьяные и продолжают пить. И никто ничего не скрывает: садись, говорят, и тут же буль-буль-буль. И все матом, и все разговоры «про баб». Причем все понимают, что в основном это вранье, но с интересом слушают, кто и что на этот счет придумает.

Говорят, что война повысила ответственность людей, сделала их другими… Да, она их сделала другими — она принизила человека, все время подталкивая его к состоянию зверя. Когда я вернулся с фронта, мне еще с полгода хотелось кому-нибудь в морду дать — такая скопилась внутренняя агрессивность. По своим ребятам, по своему окружению могу сказать, что мы на войне постепенно превращались в злых зверей, у нас исчезали сдерживающие центры.

Почему ввели эти «наркомовские» сто граммов перед боем? Видимо, кто-то наверху понимал, что трезвый не пойдет на зачастую бессмысленную смерть. Это постоянно полупьяное состояние в сочетании с матерщиной и озверением, с этим криком «Полундра!», когда шли в атаку, зомбировали молодых людей. У доведенных до такого состояния притуплялось даже простое желание выжить. В ходу были такие выражения, как «жизнь — копейка», «война все спишет» и т.п. И получали мы, конечно, не сто граммов, а все двести, а то и больше. А старшина хитрил, стараясь получить спиртное до того, как подавались списки погибших, чтобы получить и на мертвых.

Был и специфический бартер, когда мы получали спирт за «языков». Приходит уполномоченный особист и просит, именно просит, а не приказывает: ребята, ну позарез нужен немец. А в ответ вопрос: сколько? Ну три котелка. Хорошо, приведем. Кстати, у нас эти расчеты производились честно, особисты спирт не зажимали. Да и вообще, особистов, находившихся на местах, никто не боялся, ведь все были вооружены, и в любой момент можно было это оружие пустить в ход. Так что они приходили к нам как к равным, а иной раз, когда они просили нас о чем-нибудь, мы их просто посылали подальше. Боялись не «своих» особистов, а тех, что приезжали из тыла, «брали» людей и увозили.

Что еще меня, 19-летнего парня, удручало на фронте — это полное безразличие командного состава к судьбе человека, к человеческой жизни. Ну послал я роту в атаку под пулеметы, ну все погибли, зато мы знаем, что там два пулемета! Видимо, в России есть врожденное и большевиками возведенное на теоретическо-концептуальную платформу пренебрежение людьми ради «великой цели». Человек — это ничто, это насекомое, на которое можно наступить. Ведь зачастую людей слали на гибель ради отчета. «Что это там у тебя затишье? Ну и что с того, мать-перемать, что мы в обороне? Нужна активность!». Сохранить бы людей в обороне, может быть, использовать это время для их обучения, для приведения в порядок оружия. Нет, надо проявлять эту активность, делать бессмысленные вылазки, в результате которых гибнут люди. И никто этим не возмущался, это воспринималось как само собой разумеющееся. Да и у нас, простых вояк, это не вызывало возмущения: ну что делать, сегодня — я, а завтра — ты.

Что касается своей жизни, то высшие начальники проявляли к ней более трепетное отношение, хотя, конечно, и среди высшего комсостава были лично храбрые люди. Чего, кстати, совсем нельзя сказать о Сталине. Эту историю я впервые услышал, когда, работая в ЦК, оказался со своими коллегами на бывшей даче Горького, где мы готовили какой-то доклад. Мы, конечно, не только работали, но и бездельничали. И вот кому-то, кажется Саше Бовину, пришло в голову разнообразить наш досуг и приглашать к нам на дачу известных людей — деятелей искусства, политиков. В том числе пригласили Микояна, который тогда уже был в отставке.

И вот как-то вечером мы сидели в обществе Анастаса Ивановича, пили и разговаривали. Он рассказал, почему и как застрелилась Аллилуева, и, поскольку был поднят вопрос о Сталине, многое поведал нам о его деятельности во время войны. Например, о том, что Сталин, вопреки распространяемым мифам, никогда не выбирал лично какие-то модели танков и самолетов, а опирался исключительно на рекомендации органов, которые следили за работой различных КБ, и, используя их, давал свои «ценные советы». Примерно по такой же схеме он давал «мудрые указания» во время обсуждения военных операций с ведущими военачальниками. Только здесь материалы для него готовили в Генеральном штабе.

Самым интересным был рассказ о том, как Сталин один-единственный раз за всю войну отправился на фронт. Со своей свитой он поехал из Москвы, кажется, по Минскому шоссе, в сторону фронта. И после того, как они проехали километров 60, от страха с ним произошел приступ «медвежьей болезни». Тут же в присутствии всех генералов, никого не стесняясь, он вышел из машины, не сойдя даже на обочину (кто-то сказал что там могут быть мины), он спустил штаны и сделал понятно что. После чего вновь забрался в свой «Паккард», дал приказ развернуться и уехал в Москву. Больше попыток посетить театр военных действий он никогда не предпринимал.

Записал Андрей ЛИПСКИЙ