— Владимир Самуилович, расскажите, пожалуйста, о результатах ваших последних исследований.

— Они последние лишь частично, потому что многие из них я начинал в 1975 году. Есть принцип исследований, связанный с очень длинным мониторингом, он показывает, как исторически меняется отношение к одной и той же теме разных людей одного возраста. Как, к примеру, подростки 14-15 лет относились к определенному сюжету в 1975 году, как ребята того же возраста относились к нему же в 80-м, в 85-м и т.д., до наших дней. Получается своеобразная история общества.

Так случилось, что мое первое исследование было посвящено изучению детского чтения — я работал в лаборатории художественных интересов школьников. В середине и в конце 70-х годов на вопрос: «Сколько ты прочитал книг в месяц?» — подросток-девятиклассник отвечал: «Три». Кто-то прочитывал четыре, кто-то — две, но в среднем это было около трех книг в месяц и около сорока книг в год.

А сегодня подросток говорит, что ничего не читал в течение этого месяца, или читал одну-две книги… И в среднем багаж старшеклассника за 12 месяцев — это 10 книг. Культурный фон, культурный опыт чтения становится принципиально иным.

— Но может быть, дело все-таки не в том, что скукоживается культурный фон… Просто он заменяется иными, не книжными источниками информации…

 — Но чтение — это особый способ освоения культурной реальности. У Галича была замечательная песня: «Нам не надо скорой помощи, дайте медленную помощь». Вот иногда книга предполагает медленное проживание.  Это — не скорочтение. А если этого нет, то происходят грустные вещи.

Вот пример: в 1975 году я давал подросткам небольшие тесты — четыре абзаца из прозы Андрея Платонова и четыре фрагмента из текстов Юрия Олеши. «Вошла девочка, похожая на веник… Сад лежал как половик в комнате, полной мебели» и т.д. Ясно, что процитированные сравнения Олеши никак нельзя спутать с метафоричными текстами Платонова, у которого просто нет  таких жестких противопоставлений живого и неживого. От испытуемых не требовалось, чтобы они назвали авторов. Надо было просто определить: вот восемь текстов — четыре одного автора, четыре другого. Разложи их на две части. И около 20% школьников делали это легко. И было второе задание — стихи Давида Самойлова и Андрея Вознесенского. Опять же по четыре и опять же не надо было знать авторов, а важно было просто услышать, что один поэт мог написать так: «Мое лицо никак не выжмет штангу ушей». А другой совсем иначе: «У зим бывают имена. Одна из них звалась Наталья. И было в ней мерцанье, тайна, И холод, и голубизна...». Очень разные интонации. И 40% детей очень хорошо справились с тестами. А опрашивали мы тогда 1200 человек.

 Теперь наши дни. Те же задания. Испытуемых — около двух тысяч. 3% справились с тестами по прозе. Это ниже случайного выбора. То есть это культурно недоступное задание для современных старшеклассников! Со стихами лучше — около 12%, но тоже — в сравнении — очень мало… Это значит, что им недоступны огромные пласты художественных текстов, что они читают, не читая…

 — Вопрос о речевых приметах времени, его задает наш читатель, москвич Алексей Макаров: «Несколько лет назад подростки без конца употребляли слова «типа», «как бы». Теперь в том же количестве слова «реально», «четко». Действительно, для некоторой части молодежи слова «конкретный человек, реальный» — звучат сегодня как наивысшая похвала. Это с чем связано, по-вашему?

 — Когда я был подростком, а это 60-е годы, в ходу еще было такое словечко — «законный». Но и слово «четкий» тоже тогда очень часто употреблялось. Можно предположить, что социализация тех ребят, которые говорили «как бы», «типа», пришлась на время, когда одна сложившаяся система рушилась, а другая не родилась. Получалось: и здесь — неправда, и там — неверно, и нет ориентиров — ценностно-нормативная неопределенность… Это 90-е годы. Сегодня задана система ценностных ориентиров, общественных идеалов. Подросток представляет это как социальный успех, деловое достижение, но по результатам наших исследований видно, что он осознает, что эти идеалы зачастую связаны с цинизмом, карьеризмом, мошенничеством и т.д. Но его это не смущает, он эти идеалы фиксирует и удерживает…

 — Ваши исследования посвящены не только подросткам, но и учителям.

 — Я, к сожалению, наблюдаю очень сложные процессы деформации профессиональной этики в образовании. Когда профессиональная среда не удерживает этические моменты, необходимые для того, чтобы профессия развивалась, — это серьезно.

— Иногда это приводит к трагическим последствиям. Все знают о детских суицидах. Вероятно, они связаны с травмирующим поведением взрослых, которые были рядом. Слишком много стало таких случаев…

 — Понятно, что нужно знать каждую конкретную ситуацию, для того чтобы что-то оценить. Но как же можно поставить сдачу экзамена ЕГЭ или не ЕГЭ так, что она конкурирует с ценностью жизни? Если была хотя бы одна такая ситуация — она говорит о деформированности всей ценностной структуры школы. О полном педагогическом бессилии.

 Мы узнали о целом ряде суицидов старшеклассников. Это — подростки, возраст, когда человек только-только начинает отвечать за себя, возраст такого «напарывания» на жизнь. Подросток — человек «напарывающийся», он всегда в риске, у него море переживаний. Но ведь он не один, нет робинзонады, где бы он ни родился, и все зависит от его социального окружения. Но сегодня педагогическая среда частично «культурно недоступна», и именно в этом вся проблема.

* Российская академия образования

Об авторе: Владимир Собкин — доктор психологических наук, профессор, академик РАО, заслуженный деятель науки.