Тринадцать лет назад она создала реабилитационный центр для детей-сирот «Дети Марии». За это время через него прошли более семисот воспитанников детских домов и интернатов. У самой Марии и ее мужа, технического директора компании «Яндекс» Ильи Сегаловича, восемь детей — четверо своих и четверо приемных…

О том, что у ребенка может не быть мамы, Маша Елисеева узнала в десять лет, попав в больницу. В одну из больничных ночей ее разбудил детский плач. В холле на кровати плакала четырехлетняя девочка. Оказалось, ей забыли снять горчичники. Точнее, их поставили прямо на тело, а не через тряпочку, как Маше дома бережно делала бабушка. Медсестры горчичники сняли, а горчица осталась и больно щипала кожу. Маша горчицу стерла, а с девочкой подружилась. Она оказалась детдомовской, у нее были постоянные воспаления легких, и ее из детдома постоянно возвращали в больницу, пока не решили: «Какой смысл возить туда-сюда? Пусть остается жить». И все дни, проведенные Машей в больнице, к ее новой подружке не приходила мама. «Тогда я очень ясно поняла, что такое ребенок-сирота».

Потом Мария закончила театрально-художественное училище, получила кружок при местном Доме пионеров. А в 1993 году попала в 103-й московский интернат. Эта встреча определила ее жизнь. Четверо из «интернатских» стали впоследствии ее приемными детьми, а остальные — студией «Дети Марии».

В первый раз она пришла в интернат, как и полагается по законам жанра, случайно — в год кильки и талонов подруга-итальянка решила передать российским сиротам несколько упаковок роскошных шоколадных конфет. Они позвонили в первый попавшийся интернат, и директор разрешила встречу. Они пришли еще раз — с клоунами. Потом еще, с новыми сочувствующими, среди которых оказался и молодой компьютерщик Илья Сегалович. С детдомовцами Мария начала заниматься тем, что хорошо умела, — рисованием.

«Обычно в интернате ребятам выдавали на руки по два (чтобы хватило на всех) карандаша, — рассказывает Маша. — И всегда почему-то мрачных цветов — синие, коричневые, темно-зеленые. Краски не давали вовсе, чтобы не пачкали стол». На интерес порисовать «по-настоящему» они ребят и взяли. А через несколько месяцев стало ясно, что пора перебираться из интерната в собственную студию. Поменяв несколько адресов, «Дети Марии» осели в подвале на Дмитровке.

Это только кажется, что в студии ребят учат рисовать и лепить. На самом деле им объясняют сотни незаметных мелочей, из которых складывается обычная жизнь, но о которых им никто не расскажет в интернате. Как заваривать чай, например (открытие, если привык получать его разлитым по стаканам!). Как включается и выключается газ (если тебя в четырнадцать лет впервые самого подпустили к газовой плите). Как чистить картошку, варить суп (обычно это делает интернатский повар). А еще им помогают почувствовать, что приятно не только получать, — к этому они привыкли, но и отдавать.

«Дети Марии» много ездят по стране. Они расписывали больницу «скорой помощи» в Новосибирске. Играли в клоунов в детском доме во Владимирской области, в Нижнем Новгороде, в колонии для девочек. А недавно были в интернате для детей-инвалидов в Полотняном Заводе под Калугой. Нормальному человеку нелегко представить, что такое провинциальный детский дом, где содержат «неполноценных» детей. Чтобы там побывать, надо иметь очень крепкие нервы… А «Дети Марии» расписывали его. А потом, продав на аукционе свои картины, собрали еще четыре тысячи долларов, чтобы купить мебель и караоке-центр, потому что ребятам из Полотняного Завода очень хотелось петь.

«На аукционах, которые мы устраиваем два раза в год, каждый студиец выбирает, куда пойдут деньги от продажи его картины: на клоунские поездки или, например, на чеченских детей», — объясняет Маша. У студии есть в Чечне друзья. Из лагерей беженцев. «Дети Марии» организовывают им поездки в Москву, где их тоже учат рисовать. А на самом деле — организовывать вокруг себя культурное пространство, которое будет отвоевывать территорию у ненависти и уныния.

Еще «Дети Марии» помогают детскому хоспису. Вот почти год ездили к девочке Олесе. У Олеси была последняя стадия рака, она лежала дома и умирала. А детдомовские дети Маши Елисеевой приезжали с ней играть. Сначала — раз в неделю, в выходные, потом, когда она чувствовала себя уже совсем плохо, чаще. Если Олеся была без сознания, они просто разговаривали с Олесиными родителями. Весь этот год детдомовцы, как Деды Морозы, выполняли Олесины желания. Олеся очень любила лошадей и мечтала, чтобы лошадь пришла к ней в гости. Ребята из студии нашли и привели ей настоящую лошадь. Но рослое животное не помещалось в малогабаритной квартире, и Олеся кормила ее с руки на улице. Потом они взяли напрокат пони. А вот пони в квартиру поместилась — пришла к Олесе в дом, как та и мечтала. «Я никогда не видела, как Олеся ходит, — рассказывает Мария. — А тут она встала с постели — впервые на моих глазах — и пошла встречать лошадь».

Еще в прошлом году они посадили молодые дубки. Нельзя просто воткнуть дуб и уехать, объясняет Мария. Это работа. Надо ездить к дубкам несколько раз в год, пропалывать, потому что иначе они не вырастут: «Мы и кедры посадили, но кедры не пошли. А дубы пошли, и теперь мы заботимся о них». У студийцев есть идея посадить несколько дубков в Сергиевом Посаде, в интернате для слепоглухонемых детей, куда они иногда приезжают… («Что вы там делаете?» — «Расписываем стены — уже четыре расписали, играем с детьми, учимся дактилю».)

Недавно Марию пригласили на конференцию. Выступить она, правда, не успела, а очень хотела рассказать про неограниченные возможности детей с ограниченными возможностями. У нее в студии занимаются ребята с тяжелыми диагнозами — с ДЦП, слабовидящие, слабослышащие, с аутизмом. Они все ходят в подвал на Дмитровке. А еще играют представления в больницах, расписывают стены в детских домах.

В студии есть Саша, ему уже девятнадцать. Я его видела — модный юноша с длинными волосами и фенечками на шее. Правда, у Саши от рождения нет кистей рук и ступней. В студии Саша преподает живопись. Он хороший художник, учится в специальном колледже для ребят с ограниченными возможностями. «Видели бы вы, как он делает штриховку!» — профессионально восхищается Мария, объясняя технологию: рисует, зажав карандаш культями. Так вот недавно Саша в первый раз поехал со студией расписывать стены в детском доме — в самом обычном, не «инвалидском» — в Гагарине. Местные детдомовцы деликатно спрашивали Марию: «Почему у него нет рук?». «Ну, он такой родился», — объясняла Мария. «А как он здорово рисует!» — «Потому что он работает, старается». «Значит, и нам надо стараться», — сделали вывод гагаринские.

«Клоунство — это такая «фишка», — объясняет Мария выбор их «метода терапии». — У нас в студии была девочка, которая собирала улыбки. Надевала в метро клоунский нос и смотрела, сколько человек ей улыбнутся. Это очень простой способ незначительными усилиями получить потрясающий результат. Собственно, все, что мы делаем, собирается из таких улыбок».

«Вы говорили, что одна из ваших главных задач — научить ребят не только брать, но и отдавать. Вам это удается?» — спрашиваю Марию. «По-разному, — отвечает она. — Но вот я вижу мальчика из вспомогательного интерната, который кормит малыша из дома ребенка. Вы знаете, как кормят годовалых малышей в доме ребенка, где на одну воспитательницу по двадцать детей?.. Подносят тарелки под подбородок и начинают с бешеной скоростью закидывать в рот кашу. Проглатывать ее малыши не успевают. И когда вы даете им кашу постепенно, как своему ребенку, после каждой ложки они кричат от страха, считая, что их перестали кормить… И вот я наблюдаю, как десятилетний детдомовец кормит такого малыша и тихо бурчит ему, чтобы тот не кричал: «Как у вас каша вкусно пахнет! У нас в детском доме такой не дают. Посмотри, какие в ней яблочки, — у нас таких нет»… И тогда я понимаю, что мои усилия — не зря».

— Слово «благотворительность» кажется мне слишком громким, — продолжает Мария. — Я не люблю крупномасштабные акции. У нас с Ильей в Доме ветеранов сцены есть Ольга Сергеевна Дзюбинская. Тридцать лет она проработала редактором журнала «Театр». Мы ее навещаем. Это не акция, просто часть нашей жизни. Нам с ней хорошо, понимаете? И если вы рассказываете иногда про это, то в надежде, что кто-то из ваших друзей скажет: «Я к вам присоединюсь. Может быть, там еще есть такие заброшенные старушки, которые прожили потрясающую жизнь?». Которые — как наша Ольга Сергеевна — были знакомы с Пастернаком, Ахматовой, Цветаевой. А теперь они слепые и беспомощные.

В студии происходят и другие удивительные истории. Несколько подруг Марии, вполне успешные московские бизнесвумен, «сдали» ей в студию своих детей. У нас, говорят, дети уже не знают, чего хотеть. Нельзя ли, спрашивают, их прислать к вам в студию, а лучше — отвезти в детский дом, чтобы посмотрели, что их ровесники кушают? А потом эти принцессы с персональными водителями приходят в студию, первый раз в жизни сами варят суп и учат его варить детдомовцев.

«Мария, но это — игра, вы же понимаете…» — «Может быть. Но если, играя, человек покупает сердечный клапан, который сохранит чью-то жизнь, мне нравятся такие игры».