Двор жил строго по законам. И главный из них — быть как все. Значит, в первую голову иметь кличку. А как иначе? Без штанов гулять не пойдешь, правда? Страдал я комплексом неназванного недолго, ибо вскоре стало очевидно: фамилия моя и есть самая правильная из кличек. Кратко, броско и непонятно. Все три главных условия соблюдены. Так привык к этому товарному знаку, что поначалу удивлялся: ладно участковый, это ему по службе положено, но откуда учителя мою кличку знают? Ведь они же не из нашего двора…

А носителем традиций и блюстителем этики был Киваль. Высокий, поджарый, с медальным профилем и слегка вьющимися волосами. С хулиганистой, но не коверкающей губы улыбкой, а лишь придающей лицу слегка ироничное выражение. В серых льдистых глазах — вопрос, соответствующий ситуации: «Ну, кто хочет попробовать? Подходи…».

И надо же, я сделал что-то не то, пересек какую-то невидимую границу. Для более тесного знакомства с нарушителем он меня изметелил. Прекратил бить сразу, после того как размазывая кулаками кровавые сопли, но без слез и всхлипываний, я в третий раз поднялся и с опущенной головой вновь попер на него. Не ударом, нет — движением руки остановил меня. Ловко, по-блатному — тонкой струйкой — сплюнул. Проверкой «на вшивость», как я теперь понимаю, остался доволен. Всем наблюдавшим дармовой спектакль с понятным, казалось, концом сказал, как отрезал: «Этого — не трогать. Если узнаю чего…». А мне: «Пошли, в расшибалку сыграем. Вот мелочь». И протянул на ладони гривенник, пятиалтынный и еще какую-то медь. В ответ я вынул свои. В кармане наскреблось почти на рубль.

Так мы стали друзьями. Точнее, он принялся меня бескорыстно опекать. Киваль, а был он старше на три года, единственный во дворе называл меня Андрей.

Уроки его были просты, однако трудноисполнимы. Своих не продавай. Взрослым и мусорам — особенно. Пообещал? Разбейся, но сделай. А лучше — не трепись вхолостую. Из культурных ценностей: видишь, мать в комнату вошла? Встань, не обломаешься.

И как основа, как базис целостной личности: никогда ничего не бойся (он использовал другое слово).

Из школы его, безотцовщину, выгнали и заканчивал Киваль вечерку. Восемь классов. В армию ушел круто: из-за какой-то несправедливости крепко повздорил с военкомом. А мог бы вообще не ходить — мать инвалид, он кормилец. Ее и еще кучи других мелких родственников и свойственников. Впрочем, учеником фрезеровщика много не настругаешь.

Жили они, мягко говоря, скромно.

Армия досталась Кивалю веселей некуда: Чукотка, погранвойска. Однако простые и ясные принципы сработали и там. Я, во всяком случае, не встречал в жизни человека, который на срочной службе за три года до старшины дорос. Ну, а закончил рядовым: объяснил вновь прибывшему, свежеструганому лейтенанту, что земля не имеет форму чемодана. А правда, чё менжеваться? Дальше Чукотки только Аляска. Но ее давно продали. В итоге ушел на дембель на полгода позже срока и без лычек.

Но во двор к нам вернулся не вдруг. Остался строить в поселке причал — платили на побережье Ледовитого океана по-доброму. Пустым же дома Киваль не желал светиться.

Приехал через пару лет с устья Колымы не один — с беременной женой. В комнату, где кроме матери еще пара оглоедов, как стемнеет, так со двора и приходили. А где в столице без серьезной профессии и с таким неравнобедренным характером можно на большую ораву наколотить?

 Вообще-то из наших полудомов-полубараков вели в «большую» жизнь две основные дороги. Одна — легкая, утоптанная: милиция, суд, лагерь. Другая — блестящая, но ох, тяжелая! И без гарантий, что хоть куда-то дойдешь. Это — спорт. Остальные: институт или что иное — так, тропинки.

 Вот и поставлял стране двор воров да кандидатов в разные сборные.

Воровать — западло. Мяч по поляне гонять — поздно. И взялся Киваль копать могилы. Там сдельщина. По чердакам и подвалам собрал вернувшихся со сроками, почти спившихся корешей. Условие поставил одно: больше ни грамма. И бригада эта (из тех, кто выдержал) поднялась по тамошней иерархической лестнице выше крыши.

Улыбаясь все той же обаятельной улыбкой, любил повторять: «Я, Андрюха, все Политбюро в гробу видал. Всех генсеков».

И не врал.

И Брежнева, и Андропова, и Черненко закапывал именно Киваль.

Сумасшедшие, а больше суетные годы развели нас. Выселили его халупу и убыл Киваль из двора в новостройку, куда из моего Камергерского только под охраной раньше вывозили. И то — с кучей пересадок: сильно и безалаберно росла тогда столица.

Разошлись мы с ним надолго.

…На работе среди обычных звонков, привычной ахинеей забивающей голову, один ударил меня ниже пояса. Осел я сразу и надолго. Беспомощный, пытался отыскать в словах доктора — далекого, телефонного, без имени и лица — какой-то потаенный смысл.

А вдруг?..

Но яснее ясного женский голос без интонации закончил монолог: «Ваша мать скончалась».

Не собирая портфеля и не предупреждая участливых в таких случаях коллег, вышел из редакции и, не видя перед собой толком ничего, побрел вниз по Тверской. Домой. Через магазин. Открыл дверь, а там уже трезвонит аппарат.

— Слышал, Татьяна Сергеевна померла? Ты это… Не дергайся, я говорю… Сейчас к тебе приедут люди и все сделают. Как надо. Место на Троекуровском сам выберу. Сходи пока за бутылкой.

— Уже сходил…

— Ну, и добро. Утром увидимся.

Я не пересекался с Кивалем уже с десяток лет, да и по телефону за это время не говорил ни разу. Зато квартиры менял. Соответственно, и телефонные номера. Как узнал он о смерти, как нашел меня так быстро? Да и откуда бумажки-разрешения на кладбище, закрытое тогда для простых, простите, смертных, раздобыл?

Киваль на вопросы ответил по обыкновению кратко:

— Все путем. Хороший человек твоя мать. Она меня кофием угощала. Со сгущенкой. А еще книжки давала читать…

Когда? Где? И при чем тут вообще кофе?

К тому времени Киваль сильно изменился. Стал верующим. Искренне и крепко. Но об этом молчал. Подробности мне батюшка потом рассказал.

 Покинул двор и мир Георгий Никитич Коваленко молодым и очень красивым.

Только седым совсем.

На похоронах его, все бывшие с нашего двора — и уголовники, и таксисты, и чемпионы по хоккею и боксу, и даже один дипломат — все собрались. И Лысый, и Конь, и Рыжий Макдон, и Дори-помидори… Не было только тех, кого не стало. Фля-фли, зарезанного на зоне. Карандея-младшего, скончавшегося от насквозь прошившей легкие чахотки. Маленького ростом Буньки, женившегося на тихой и безответной однокласснице и ставшего чудесным часовым мастером, к которому понимающие люди собирались со всей Москвы. Отчаянного Мэна, на спор  отправившегося на крыше вагона в Крым — искупаться и назад, сгинувшего потом на Кольском полуострове, да так, что похоронка пришла, а тело родителям не отдали. Трубы — здоровенного дрессировщика медведей, внезапно сваленного раком. Того, который по молодости, высунувшись из окна, веселил двор звуками сиявшего на солнце инструмента.

И не стояли у могилы Киваля, конечно, те, что легли кто в снегу, кто на дикой жаре — в Афгане, Анголе и других бессмысленных местах.

Они, те, что не поспели на кладбище, теперь все чаще приходят ко мне. Ночью. Когда уже кроме идиотских спортивных каналов с бейсболом или кёрлингом, и смотреть-то нечего. Молча садятся на дачные стулья и диваны. По одному, а иногда и компанией. Они вызывающе молоды и совершенно спокойны. Но сквозь них видны и телевизор, и угли в камине, и часы, что показывают половину четвертого... Пацаны почти не двигаются и не произносят ни слова. Да и я не решаюсь спросить их хоть о чем.

Один только раз Киваль резко встал со скамейки, так что кошка, дремавшая у меня на коленях, вздрогнула и повернула голову. Он поднялся за сигаретами. Взял пачку со стола, затянулся и беззвучно закашлялся.

— Киваль, они с ментолом. Ты таких не пробовал, — так же беззвучно сказал я.

Он удивленно покачал головой и загасил только надкуренную сигарету.

 Заснул я прямо в кресле.

 Осенним утром — серым и плачущим — проснулся и понял, что кошка ушла. Видно устала ждать что-либо путное от меня и телевизора. А в пепельнице, полной моих окурков, лежал один чужой.

Большой такой, недокуренный.