Опыт молодых ценнее опыта тех, кто молодежь ругает и приводит положительные примеры из своей молодости. Потому что опыт молодых может пригодиться, в отличие от…

Старшие поколения не знают многого из того, что происходит сейчас — например, жизнь улицы. А на этой улице происходят вещи, определяющие жизни нынешних молодых.

Что такое по жанру «Плацкартный район Москвы» Никиты Хлебникова, 23-летнего начинающего журналиста? Ну, явно не газетная статья типа «очерк нравов». Сам автор назвал это «исповедью». И сделал жесткое и безжалостное к самому себе добавление — «…отморозка».

Бар

Она… Бесцветные волосы, нагловато задранный нос, глаза горят. Только что она рассказывала нам о своей единственной в жизни страсти — японских мотоциклах. О них она может говорить часами. Она почти моя ровесница, мы росли в одной среде.

Вдруг слышу от нее формулу Далласа, был такой глава ЦРУ в советские годы: «Живи красиво, умри молодым». Я тысячи раз слышал это от своих приятелей «с района». Глотаю пиво. Разговор пора замять, я прекрасно знаю, что дальше говорить бесполезно. Сидим за стойкой. Знакомый бармен, парень из южного русского города (хотя какой там парень — лет 40, но мы с ним на «ты»), как-то хитро смотрит на меня.

«Неужели это все, ради чего ты живешь?..» — и зачем я?

Она пожимает плечами. Тема закрыта. Заказываю еще пиво: «Будешь?». Согласно кивает, я прошу для нее, угощаю.

В бар заходит еще один знакомый — менеджер, только что потерял работу. Но он очень веселый, как всегда. В конторе получил расчет — вот и гуляет тут без фантазии, а потом обязательно пойдет к конкурентам: ценный кадр.

Ну, слава богу, неприятная ситуация со смыслом жизни исчерпана.

Она возвращается из уборной и быстро переключается на него, глотая пиво. Бармен продолжает улыбаться, он прав, теперь я понимаю его улыбку. Она адресована мне: «Мол, ты что, зачем, с кем?». «Да я и сам знаю, — улыбаюсь я неловко в ответ, — просто так я».

Около двух ночи. Вдруг моя собеседница, говорившая по телефону, радостно подпрыгивает на стуле у стойки и, положив трубку, сообщает всем: «Класс! Кататься сегодня поеду, слава богу!». «Ты же атеистка», — вставляю чуть с насмешкой. Смотрит, не понимая, куда-то мимо меня. «Всем пока!» — «Ты поаккуратнее, больше не разбивайся» (недавно попала в мелкую аварию на своем любимом «японце»). — «Спасибо, пока!» Всё, ушла.

Странно, я на секунду, правда, забеспокоился. Нет, она мне не неприятна, она такая, как почти все. Есть другие, но мало. А она? Зачем я заговорил с ней? Скорее всего, просто так. Мы почти все делаем просто так, не осознавая, что все для чего-то. Ни ей, ни мне этот разговор был не нужен. Вот если бы я больше разбирался в японских мотоциклах... Пора домой.

На улице, где-то в стороне, на шоссе, слышу визг мотоцикла. «Поаккуратнее бы она там». Хотя нет, ничего не случится. Странно, но почему-то те, кто хочет прожить жизнь ярко и умереть молодым, чаще всего проживают ее глупо и редко понимают это даже в старости.

Детство

Мое детство — это бетонные белые заборы детского сада, в который я не ходил, и аэропорта, из которого я летал с отцом в гости к деду с бабкой в приуральский город. Это очередь в «Кулинарию» за просроченной всего на день колбасой, это соседский алкаш, избивавший, и потом все же убивший свою, кажется, третью жену. Но прежде всего мое детство — это цыганский табор, живший в двух квартирах в соседнем подъезде.

В первый раз я влюбился в три года, в цыганскую девочку из этого табора, ее звали Маша. Моя любовь закончилась трагически: я заразился от ее брата вшами, и мама долго не выпускала меня на улицу. За это время табор успел переехать куда-то в другое место.

Хорошо помню один, наверное, осенний вечер. Сколько мне лет — не знаю. Мы с ребятами сидим за помойкой и жжем костер, делаем «картошку в золе». Цыганка Маша отплясывает что-то задорное, ее разноцветная юбка крутится и бесстыдно задирается. Пацаны постарше просят ее продолжать, она продолжает. Картошка уже почти «подошла».

В детстве я придумал слово — дети часто придумывают слова. Мое слово было простым: «чужо»… С детства я ощущал это «чужо» окружающего мира. Потом? Потом появились лозунги типа «Бери от жизни все», и холодному постсоветскому времени сделали косметический ремонт, от этого оно теплее не стало. Мое «чужо» — это бетонные заборы и коробки-скворечники, это даже картошка в золе.

Но все же в тот день, в те осенние сумерки я был счастлив. И в этом совсем чужом танце кочевого народа, осевшего в двух квартирах на Дмитровском шоссе, я уловил то, что впоследствии мне очень помогло в жизни и помогает сегодня: даже в самом чужом можно найти, ну если не себя самого, то хотя бы то, что не оттолкнет тебя навсегда.

А цыганка Маша все танцевала и танцевала. Ее младший брат, сидевший рядом со мной на бревне, сердито цыкал на нее. Хороший вроде бы был парень. Только спустя годы я узнаю, что это он из трусости зарезал брата моей одноклассницы. Две недели родители ждали сына домой. А тогда Машин брат казался смелым, важно и задумчиво курил собранные во дворе «бычки», прячась от сестры за углом нашей «сталинки».

 Вечер. Уже нянька кричит с лавочки, что «мать скоро придет, а может, и отец в гости заедет». Осень… Я сижу и смотрю на Машу, она уже устала танцевать, но старается, ей нравится быть в центре внимания. Сколько ей? Старше на пару лет или чуть больше?

Не знаю, где она теперь, знаю, что она все еще танцует и ей всегда 7 или 12. Я не верю, что она растолстела, повзрослела и, может быть, начала торговать героином. Очень много цыган начинают торговать героином, я знаю это с детства, как и про то, что они кочевой народ. «Да какой, к черту, кочевой? — говорит нянька. — Вон, кочевой — сидят уже три года, а квартиры, небось, с ремонтом».  Снова кричит: «Домой!», а картошка почти «подошла». Правда, Маша уже убежала куда-то, не так обидно уходить.

Правильный пацан

Словосочетание «правильный пацан» — это, конечно, из тюремного жаргона, но на наших улицах другого почти и не было. Стать правильным пацаном нельзя, им можно только родиться и добрую часть жизни доказывать, что ты им являешься. Во-первых (это тоже тюремное), ты не должен «пороть косяков». Косяком «на районе» можно считать многое, но главные, самые непростительные косяки — это трусость и жадность.

 У меня есть один серьезный косяк. Правда, не перед пацанами, а перед собой самим: однажды в жизни я стал частью толпы.

Ночь. Лето. Мы в составе 10-12 пацанов и 2-3 представительниц другого пола едем на дискотеку. Мы, как всегда, навеселе, даже спортсмены. Кроме как заливаться водкой и доказывать окружающим свое превосходство, вряд ли тогда молодежь из спальных и, так сказать, плацкартных районов занималась еще чем-то.

Мы уже внутри: слишком много децибел, дебилов, и слепящая светомузыка — все, как всегда. Неожиданно самому правильному из нас пацану кто-то из толпы (скин какой-то) бьет в лицо кастетом. Все мешается, отомстить не удается, охрана почему-то выставляет нас. 

Ночь, улица, единственный автобус до района ждем минут двадцать. Самый правильный пацан в крови, матерится. Все под градусом. Злость.

Наконец подходит автобус, полупустой, один из последних. Мы скопом внутрь.

В другом конце автобуса сидит парень — наш ровесник, щупленький такой, худой, но — СКИН. Его бы и не заметил никто, да вот только этот автобус не доехал одной остановки до района...

Били толпой. Долго. Я был в той толпе. У железнодорожного моста мимо толпы проезжали менты со шлюхами по гражданке, спасли пацана. Сами менты тоже оказались правильными пацанами, и пацан этот заявил, что знает нас, в общем, разошлись без потерь. Вот только у пацана того зубов не осталось и сотрясение, но между правильными пацанами иногда тоже случаются косяки.

Я ненавижу толпу и до сих пор не могу понять, как тогда стал ее частью. Прошло уже лет десять. Прости, пацан, ты, наверное, вставил зубы и перестал носить «Бомпер», но ты помнишь ту ночь, я не сомневаюсь.

Кстати, когда подъехали правильные менты по гражданке, половина пацанов успела свалить на мост, остались только самые правильные, авторитетные и кровожадные, их менты и стали прессовать. Я был на полпути к мосту, когда решил вернуться. Я вернулся, сказал, что с ними. Но вот что страшно и сегодня — не для того чтобы признать вину, а просто чтобы не косячить, своих не кидать. Для нашего района это тоже было слишком, надо мной еще долго смеялись.  Пацана того я потом видел пару раз, я хорошо его запомнил. Правда, подойти не решился, глупо как-то. Сегодня, наверное, подошел бы.

Разборка

Район Москвы, в котором я вырос, еще не окраина, минут 15 от центра. С трех сторон он окружен железной дорогой. Росли мы все под гудки тепловозов, с бутылкой теплого пива в руках.

«На район» было много приезжих — армяне в основном. Конфликт зрел давно, и вот — случился. Я тогда только что попал в тусовку к правильным пацанам, были среди них и действительно правильные. И сейчас есть, только спились почти все. Попал я в эту тусовку тоже не просто так, подрался с одним «неправильным», да еще и «черным». Уделал меня этот «неправильный» кмс по боксу. Вот один мой одноклассник и свел меня с «районом».

Была назначена стрелка, с нашей стороны собралось человек 70, а то и больше. Не все правильные — в борьбе решили использовать скинов из соседнего района: а что, против общей угрозы ведь и враг друг. Вот только армяне оказались более правильными: пришли человек пять. Ну и, в общем, мы их не догнали: враг спасся бегством. Разошлись, захмелели — теперь нас не больше пяти. Зашли в подъезд к знакомому, а минут через 15 на улице уже яблоку негде было упасть: мужики и пацаны армяне. Даже, говорят, вор в законе пришел.

У друга коммуналка, сидим в его комнате в темноте, ждем... Чего ждать? В полной заднице! Парламентеры с их стороны пьяные в дерьмо, значит, вора с ними нет. Как-то отсиделись.

На следующий день к каждому «с района», кто был в той толпе, и ко мне в том числе, заходили армянские пацаны и спрашивали, что ты там делал. Я ответил, что пошел за своих, меня оставили в покое. В тот же день узнал, что так же, как я, ответили еще двое. Армяне говорили потом: сами, ребята, судите, кто чего стоит. Правильно говорили. Я, кстати, довольно долго потом считался правильным пацаном и был, так сказать, в элите. Но у нас, у русских, память короткая — простили всех, все само собой разрешилось в никуда, и так было еще много раз в моей уличной жизни. К тому же водка еще и мирит. А с вором, говорят, разговор был, он и рассудил по справедливости.

С того времени, кстати, крупных разборок я «на районе» не припомню, и время сегодня другое. Тогда был еще конец 90-х. А сегодня всем плевать на правильных и неправильных пацанов. Сегодня от жизни можно все взять и в одиночку, не держась друг за друга. Да и тех наших пацанов, кто остался, держит вместе не больше бутылки водки. Но и не меньше…