«Ка-та-строфа!» — вырвалось у милейшей (подчеркиваю) телеведущей, когда во время незабытой Олимпиады на ее и наших глазах… Нет, не российская прыгунья сбила планку, не взяв заявленной высоты, а американка оную высоту одолела.

Боже меня упаси подозревать комментаторшу в пожелании иностранке-сопернице зла. Понимая, что выплеск ревнивой экспрессии «из хорошего роду» (сейчас поясню, откуда цитата), тем не менее полагаю, что неустанно поминающиеся олимпийские принципы («о, спорт, ты — мир» и т.д., включая столь запоздалые причитания, мол, во время Олимпиад прекращались войны, — вы уж тогда верните нам античность, «золотой век человечества», к слову, безбожно идеализированный!) — эти принципы звучат лицемерно.

Даже не говоря о крайностях вроде диких разборок футбольных фанатов, этой школы ненависти и ксенофобии… Впрочем, стоп. Таковы ли бывают крайности?

Марина Токарева в «Новой» воззвала было в дни, когда полилась кровь в грузино-российской схватке, чтобы Олимпийские игры (все-таки — Игры, праздничная противоположность будничному труду, сколько бы его ни положили в основу праздника) хотя бы приостановили. Воззвала, думаю, преотличнейше сознавая: утопия. Что до меня, еще в давнем 1972 году, когда на мюнхенской Олимпиаде — на ней непосредственно — арабские террористы убили спортсменов Израиля, я (не утопист, а в ту пору, выходит, просто дурак) искренне верил, что организаторы, без сомнения, дрогнут, спортсмены сердцем поймут и Игры попросту прекратят.

Вот была бы памятная зарубка, вот когда бы мир, жаждущий зрелищ, не простил бы их потери убийцам; кто знает, возможно, предупредив этим грядущие более массовые злодейства?

Разумеется, «дураки остались в дураках»: для приличия выдержав паузу, спортсмены продолжали бегать и прыгать, предпочтя не заметить, что шлепают по свежей крови.

Коротко говоря, спорт, по крайней мере в масштабе государственных состязаний (то есть состязаний самих государств), превращается, если не превратился, в способ разъединения.

(К счастью и к чести самих спортсменов, не сумевшего — пока? — их в целом между собою рассорить и ожесточить.)

«Зависть, — записывал Пушкин, — сестра соревнования, следственно (вот оно! — Ст. ?Р.), из хорошего роду». И это чуть не единственный случай, когда не могу согласиться с «нашим всем», — да и сам автор «Моцарта и Сальери» не опроверг ли трагедией собственную благодушную сентенцию? А в нашем до такой степени изменившемся мире само по себе соревнование обрастает именно завистью, коварством, интригами, что неизбежно, когда в дело вступают большие деньги и большие государства.

И что, с сожалением надо признать, способны немедленно воспринять и усвоить те люди, которых сострадательная русская литература, не унижая их, называла «маленькими». К чему они, увы, всегда готовы, дай только повод, толчок, вектор. (Что и дают постоянно — извне, сверху.)

Корней Чуковский отмечал в дневнике в июле 1969-го, аккурат за три года до той Олимпиады, где сам спорт, ну, хорошо, воротилы его впервые и беспрецедентно явили равнодушие и жестокость: «Весь поглощен полетом американцев на Луну. …В то время когда у меня «грудь от нежности болит» — нежности к этим людям, домработница Лиды…»

Прервемся, особо отметив: Лидии Корнеевны, легенды и светоча гуманизма, — что же в других домах?

«…Сказала: «Эх, подохли бы они по дороге!»

«Словом, — итожил Корней Иванович, — бедные сектанты даже не желают чувствовать себя частью человечества».

…Прошу прощения, что, отболев за «наших» в дни Олимпиады — персонально, — наогорчавшись-нарадовавшись, выплескиваю осадок.