Дворовое фото

Что мы знали о мирной жизни? Ничего. Все, что мы знали о жизни, была война, потому что мы росли ее детьми и сравнивать было не с чем.

Изображенные на снимке мои друзья детства Алик Латинский, Валя Караваев, Боря Ратимов и автор, которого не видно (то есть я), сотни тысяч других пацанов, родившихся перед войной, воспринимали окружавшие нас разруху и лишения как единственный способ существования на земле. Довоенное время воспринималось на веру, как на веру воспринималось то, что у многих из нас были или есть отцы. Их смерти или ранения — горе матерей — были не очень понятны нам. Мы теряли то, чего не имели. Страдания оставшихся в живых родителей по павшим и искалеченным были частью детских неудобств. Не больше.

А сами погибшие или раненые близкие становились глубоко спрятанным, но абсолютным мерилом не только гражданского (тогда это слово употреблялось в смысле «невоенного») достоинства семьи, но и твоей собственной цены в дворовом сообществе. Сиротам тайно завидовали.

Сейчас признаваться в этом неловко.

Мы лазили по развалинам, собирали артиллерийский порох, каски, гильзы, играли настоящим оружием и кричали«Ты убит, ты убит!» с неподдельной радостью. Мертвым быть почетно, но скучно, и мы вскакивали, чтобы снова участвовать в жизни, то есть в войне.

День Победы — для многих взрослых счастливый, как им казалось, рубеж окончания испытаний — для детей стал началом невероятных страданий и горя. Мой отец, вернувшийся на костылях, не мог посадить меня на плечи, как Борькин, но я мог идти рядом с ним, а Валька не мог.

Мы начали сравнивать.

Ценности, которые казались нам безусловными — смелость, самопожертвование, героизм, — постепенно сдавали позиции. Мы видели, что фронтовики и семьи погибших жили хуже, чем те, кто поддерживал солдат морально. Мы видели, что яичный порошок, джем, свиная тушенка из «американских подарков» не доходили до вдов, мы видели нищих инвалидов и сирот, ставших ворами.
Мы видели и воспринимали как норму, потому что это было продолжением впитанной нами с материнским молоком войны.

И были при этом счастливы.

Свидетельством тому фотография, снятая мной трофейным «Цейс-Иконом» в киевском дворе в 1946 году.

«Ни достижений, ни обид не помнит объектив стеклянный, / И вечное в непостоянном лишь пленка памяти хранит», — писал Винсент Шеремет.

Я предоставлю вам то, что сохранила целлулоидная пленка.