Фрегат «Паллада», учебное дальневосточное судно, совершает кругосветное плавание, двигаясь навстречу солнцу от Владивостока и заходя в порты  30 государств. Путь от Пирея (Греция) до Севастополя проделала на «Палладе» корреспондент «Новой».

3 мая

На золотой табличке на моей двери написано «Лоцман». В переводе с морского на туристический это означает «суперлюкс». С туалетом, душем и видом на море. Здесь, правда, все виды — на море.

В каюте помещаются кровать, стол и шкаф. Свободное место проще всего измерить шагами. Их будет два. В шкафу должен лежать спасательный жилет, но у меня — только журнал «Наука и жизнь» за 2004 год. Тихо жужжит кондиционер, поскрипывают двери, перекликаются за иллюминатором курсанты и слабо пахнет синтетической мебельной пленкой «под дерево», как в старом НИИ. К столу прибита лампа, стол прибит к полу, я прибита к «Палладе» на неделю, экипаж — на девять месяцев кругосветки, из которых прошло шесть.

На «Палладе» мне предстоит пройти три моря (Эгейское, Мраморное и Черное), а в моей судовой роли написано «пассажир» (спасибо, что не «балласт»).

«Паллада» рассчитана на 200 человек (140 из них — курсанты дальневосточных мореходных училищ) и на 60 суток автономного плавания. За сутки она съедает 40 кг мяса, до 100 кг муки и столько же картошки. Закаты будут по левому борту, обеды — на второй палубе. Кормят всех одинаково: от курсанта до капитана.

Моя каюта рядом с капитанской. Когда проходишь мимо открытой двери, видишь российский флаг, икону в золотом обрезе и околышек капитанской фуражки.

Мы выходим из Пирея красиво, перед большой толпой. Толпа ждет круизный лайнер, но легко представить, что провожает нас. В Гаване и Окленде такая же толпа собралась, чтобы проводить «Палладу», а в Папуа — Новой Гвинее, заслышав марш «Прощание славянки», аборигены пустились в пляс.

4 мая

Каждый день в семь утра судовое радио с неумолимостью муэдзина будит весь корабль. Потом собирает в столовую, раз в день голосом третьего помощника объявляет текущее местоположение, скорость, курс и погоду, а также новости и объявления («наряду по камбузу просьба прибыть на камбуз»).

Эгейское море пройдено за сутки, оставив память о зеленых островах с упитанными туристами. С утра проходим Дарданеллы, море тихое, качка почти не чувствуется, но на корме под обманчивым солнцем обдает холодным ветром, заставляя прятаться поближе к камбузу.

Шесть месяцев в море заставляют ценить внимательные уши. Поэтому журналистов здесь не любят меньше, чем везде. Клубом на «Палладе» служит ют. Здесь разрешено курить, и вечерами всегда найдется, с кем поболтать.

Токарь Сергей вспоминает родной Хабаровск, костер в тайге и следы тигра у водопоя. Как в первую чеченскую выбрал себе жену среди беженцев… «Вернемся во Владик, съезжу с парнями бухнуть на острова», — мечтательно перебивает кто-то.

5 мая

С матросом Захаром поднимаемся на грот-мачту. Медленно лезем по вантам. Амплитуда едва заметной на палубе качки здесь увеличивается в разы. От сознания, что твоя жизнь зависит от собственной аккуратности и чужих узлов, неуютно. Но паруса на «Палладе» ставятся и убираются вручную, и то, что для меня — экстрим, для курсантов — ежеутренняя зарядка.

Висеть на рее неудобно: ноги стоят на колышущемся тросе под ней, тело распластывается по рее, руками надо обхватить поручень по другую его сторону. При этом курсантам приходится подбирать паруса, завязывать узлы, мокнуть под дождем, сопротивляться ветру. Надежда одна — на страховочный трос.

Зато с высоты море совсем другое. Оно наполняется невидимой с палубы синевой, а линия горизонта превращается в полукруг.

«Мой первый шторм». Сочинение курсанта Дмитрия Альберта.

«…Я проснулся от ужасной качки среди ночи. В кубрике гремело все, что плохо закреплено, а именно: все дверцы шкафчиков, предметы личной гигиены, вылетали обувные рундуки на палубу и катались по ней. Судно сильно кренило на левый борт, попытка встать со шконки была нелегка. И вдруг я услышал ужасное слово: «Аврал» < …> Выйдя на палубу, я увидел неприятную картину. Дул сильный ветер, волны били в борт, заливая палубу, судно сильно, рывками, кренило вплоть до ватервейза. Тут неожиданно один из матросов грот-мачты не смог устоять, упал на палубу и, проскользив по ней, ударился ногой о леер. Меня это сильно смутило…»

Переход через Атлантику на «Палладе» вспоминают как кошмар. 15 дней, восьмибалльный шторм, ветер до 30 м/с и крен до 45 градусов. Мачты клонились к воде, мостик чуть не сломало волной, готовить еду было невозможно, между круглосуточными авралами курсанты спали на полу в коридорах прямо в дождевиках. Зато Тихий океан от Окленда до Панамы проскочили спокойно и незаметно.

За время кругосветки на «Палладе» побывают три смены курсантов. Большинство нынешних — шестикурсники, здесь они уже второй раз (мореходная практика для них обязательна). Первая смена была младше, любопытнее и бескорыстнее. Разговор с нынешними сводится к трем тезисам: 1. «Задолбало меня за бесплатно работать», 2. «Здесь хуже, чем в армии», 3. «Шестой курс уже, а они хотят, чтобы я гальюн чистил!».

В день курсанту платят 4 доллара, живет он в кубрике на 12 человек, армии он не нюхал, поэтому его можно понять. Большинство мечтают получить диплом и уйти на берег, некоторые — за пару лет на флоте заработать на собственный бизнес, кто-то упоминает второе высшее.

Как рассказывает капитан Николай Зорченко, на современном флоте большинство — морские работяги: в море ходят без любви, лямку тянут без блеска и жалуются, как им хорошо было бы на берегу. Кто из курсантов станет моряком, видно в первые недели. Таких всего 20—25%. Остальные, может, и останутся во флоте, но по инерции. Уйдут лентяи и слабаки. Романтики и любители адреналина тоже уйдут: они обычно не представляют будней.

Но весь экипаж вспоминает шедших до Кубы юнг — школьников из Костромского мореходного клуба: «Вот эти будут моряками».

«А знаешь, — разговорившись, признается один из курсантов, — вообще-то мне так нравятся эти авралы. Чтоб прям качало — а тебе на мачту! И ночевать на палубе. И чтоб ветер. Ты только нашим не говори».

6 мая

Пропускаю завтрак, но просыпаюсь к Босфору. Издалека Стамбул выглядит, почти как Нью-Йорк: блестящее стекло небоскребов. По левому борту, в Европе, поднимаются бесконечные минареты. Справа, в Азии, видны дворцы и фешенебельные особняки состоятельных стамбульцев.

Мы ползем на шести узлах (около 11 км/ч), образуя пробку. Позади, негодуя одним своим видом, тащится огромный танкер, за ним хвостиком вьются пароходы поменьше. На солнце Босфор отчаянно-синий. Прожорливых чаек, обычно атакующих здесь пассажирские паромы, не видно, зато за кормой показались дельфины, мелкие и пугливые. «Это ж разве дельфины?! Вот в океане…» — с бывалым видом переговариваются курсанты.

Рассказывают, что на подходе к Таити с борта «Паллады» поймали акулу. Повесили на палубе, сфотографировались на фоне и выбросили обратно в океан. Как готовить, коку неизвестно, да и бог их, таитян, знает, еще оштрафуют за браконьерство.

Два знаменитых босфорских моста бросают на «Палладу» тень: кажется, что мачты неминуемо врежутся в пролет моста. На мостике спокойны, но на палубе обсуждают, насколько поднимет парусник волна от проходящего парохода.

Слева и 23 года назад Иосиф Бродский, сидя в стамбульском отеле «Пера Палас», писал, что любое перемещение в пространстве есть самоутверждение, «будь то строительство империи или туризм». Вообще-то кругосветка «Паллады» посвящена 190-летию похода Беллинсгаузена и Лазарева и славе русских моряков. Чем не самоутверждение?

Вечером к фрегату подошел турецкий пароходик: пофотографировать и пообщаться. Около Вьетнама, вспоминает капитан, к борту постоянно пришвартовывались лодки, маленькие и круглые, как тазики: попросить воды и сигарет, а на деле подивиться.

Опрокинутый полумесяц белеет в небе, острый и тонкий, как на мечетях слева от Босфора.

На мостике темно и тихо. Скучающий на вахте третий помощник Андрей учит обращаться с приборами и показывает карты: «Видишь, бухта около Владивостока? Во-от здесь я живу». По его словам, в кругосветке понимаешь, что мир маленький, все люди разные, а дома лучше.

На электронной карте треугольниками светятся «Паллада» и соседние, невидимые отсюда суда. Вот торговый пароход из Румынии, контейнеровоз по дороге куда-то в Африку, вот судно Nadezda под флагом Либерии.

Часто, особенно ночами, сквозь помехи радиообмена прорезается чей-то голос: «Русские, что ли? Наши!» — и невидимый моряк откуда-нибудь из Находки, идущий «под флагом» среди филиппинцев, румын или мексиканцев, начинает бесконечный рассказ про порты, таможню, будни, муторные погрузки, далекую семью, про что угодно, лишь бы по-русски.

7 мая

Двигатель на «Палладе» зовут Главный. От Главного по всему кораблю расходится мелкая дрожь, и сквозь сон кажется, что вот-вот услышишь перестук колес.

К Главному меня не пускают: женщинам в машинное отделение нельзя. В Китае курсанты привели туда девчонок — выключился насос. В Сингапуре зашли женщины-рабочие — испортился винт. Следы женщин в машинном отделении положено смывать водкой. Естественно, наружно, но у механиков не осталось даже на внутрь.

Вечером к борту гирляндами подплывают медузы, большие и круглые, как блюдца. Закат не удался, но после него на море опустился серебристый туман. Жемчуг моря слился с серым небом, линия горизонта пропала, и «Паллада» оказалась погруженной в голубоватую капсулу без границ, времени и звезд.

8 мая

В штурманской на «Лоции Южно-Китайского моря», нахохлившись, сидит ласточка. По правому борту хорошо видно берег: в Севастополе мы могли бы быть вчера, но по графику должны прибыть 10-го, поэтому за прошедшие сутки прошли всего 50 миль, а сегодня лежим в дрейфе, докрашивая борта и оформляя бумаги: для захода в порт украинцы потребовали несколько десятков бумаг — больше, чем в любом из европейских портов.

На мостике обсуждают, будем ли заходить в Шри-Ланку — там вроде война. Всегда из-за какой-нибудь ерунды интересные порты отменяют, ворчит экипаж. Хуже всего, говорит третий помощник, придется в Аденском заливе: у побережья Сомали ходят пираты. Обычно нападают на торговые корабли. Две джонки становятся прямо по курсу корабля и закрепляют между собой веревку. Судно цепляет ее носом, веревка натягивается, джонки притягивает к бортам, раз — и на мостике уже черный человек с гранатой. Обсуждаем, что взять с «Паллады»: цифровые приборы, GPS да шубы, закупленные женской частью экипажа в Афинах.

9 мая

Утро начинается с празднования. Флаг приспускают, курсанты выстраиваются вдоль палуб, и на воду опускают венок.

Венки «Паллада» оставляет почти в каждом порту: на местах сражений и могилах русских моряков. «Сегодня — я, завтра — мне», — говорит капитан. Когда выходили из Владивостока, в кладовой висели 15 траурных венков. Осталось штук пять, помпоуч (помощник капитана по учебной работе) беспокоится, что в Новороссийске придется прикупить еще.

«Палладу» безостановочно красят и беспощадно моют: день «большой приборки» перед заходом в порт и занятие для курсантов, уже сдавших сессию прямо на борту.

Рассказ Александра, парусного мастера:

— Я на подводной лодке в молодости служил. Потом ушел с флота, преподавал, яхтенным спортом увлекался, сам под парусом ходил. А потом увидел «Палладу» и — веришь — как любовь. Первый раз я даже подняться на нее побоялся. Ходил вокруг кругами, ходил. Спать перестал. Потом не выдержал, пришел к капитану. Возьмите меня, говорю, хоть матросом. А я уже был капитан второго ранга, диссертация в университете недописанная, допуск к секретам опять же… А капитан меня взял.

В трюме у парусного мастера делаю заплатки на флаге Туниса. Средиземноморский ветер отгрыз от него куски ткани, разлохматил брезент. Рядом, как сувениры, висят морские узлы, завязанные ветром: скрученные гордиевым узлом рваные куски ткани. Мне показывают парус, на ощупь почти пластмассовый, но порубленный штормом в лапшу.

Парусный мастер посчитал, что корабль прошел уже больше, чем длина экватора. Мой путь — 1200 км. Всего-то.

Впервые вылезаю на бушприт и сижу там, как деревянная статуя. Не из романтики, просто назад идти страшно.

На носу можно появляться короткими перебежками: попутный ветер с размаха бьет в лицо и гонит назад на камбуз. Ерунда этот ваш «Титаник», и снимали его в павильоне.

Зато на корме можно стоять часами, особенно на закате, глядя, как вместе с кильватерной струей исчезает день.

На море впервые появились белые барашки. Ночью сквозь сон кажется, что тело из-за качки выписывает в воздухе восьмерки — знак бесконечности.

Оказывается, в море море воспринимается иначе, чем с берега. Все три моря оказываются похожи, но различаются каждую минуту. Они не пахнут, и только у самого Севастополя удается поймать запах морепродуктов. Постепенно приноравливаешься к качке палубы, по силе ветра и гулу Главного определяешь скорость судна и на палубе инстинктивно переходишь на подветренный борт.

Ночью пересекающиеся над головой канаты кажутся кружевом, звезды — компьютерным макетом, а освещенная палуба — чем-то вроде дачной веранды, такой же обжитой и уютной. Моряки, впрочем, без дела на палубе не сидят и к морю чаще всего поворачиваются спиной.

Время начинает меняться обратно, из вечности превращаясь в финишную прямую, и дни наполняются событиями, как паруса на ветру.

Последний (для меня) закат на «Палладе» был разнообразен и нежен, он розовел тонкой полосой вдоль моря и клубился всеми оттенками ультрамарина чуть выше. Но зрителей не собрал.

10 мая

В Севастополь «Паллада» входит утром и долго швартуется рядом с американским военным линкором, демонстративно окруженным противоминным заграждением. Завтра парад в честь юбилея Черноморского флота, но до нас доходят только отголоски разворачивающегося на берегу скандала.

…Третий помощник стоит у трапа, полный боевой злобы. «Да задолбали меня эти пальмы! — кипятится он. — Я, может, елок хочу! И в лес! И шашлыков! И что б друзья, и женщины, и водка. Я, может, пойду в город — и напьюсь. И подерусь, да». Он только что подал заявление об увольнении, но позволил уговорить себя остаться до Владивостока. Ему 26, он не был дома шесть месяцев, у него зарплата 15 тысяч рублей, резюме на 15 листах, и после кругосветки его возьмут на любой нефтяной танкер.

По словам капитана, если сразу по возвращении домой предложить команде новую кругосветку, треть уволится, треть «заавралит и будет гудеть, но останется», а треть согласится не раздумывая.

11 мая

Ранним утром выходим из порта, чтобы снова зайти, но уже под парусами и как часть парада. Объявляется парусный аврал, и курсанты гроздьями висят на реях, отвязывая паруса.

К берегу подходим триумфаторами. Слева от нас гуськом идут военные линкоры, справа что-то постоянно ухает, взрываются дымовые шашки, позади тянется белопарусный хвост из яхт. Публика заполняет все набережные, курсанты выстраиваются лицом к ней и машут беретами. Процесс репетировали еще в море, нескладно приветствуя линию горизонта. А вы думаете, траурные венки с первого дубля возлагают?

Как позже расскажут местные, проход военных кораблей украинские власти запрещали, а «Паллады» — нет, не понимая, что сила фрегата измеряется не калибром. А потом появились мы и вызвали овацию, переплюнув линкоры и десантников с петардами.

…Вечером на мачту залезла старушка. Только оглянулись — а она уже почти на марсовой площадке. Снять пытались минут пять: матросы окружили со всех сторон, но старушка отбивалась и лезла выше, обзывая их буржуями и бюрократами.

12 мая

…Мы с Захаром сидим на грот-бом-брам-рее, верхнем рее грот-мачты. Уже стемнело, палуба «Паллады» в пятидесяти метрах внизу светится, как окно родного дома, вокруг на холмах Севастополя темнеют каштаны, и от сигнальных огней военные линкоры на рейде сияют, как новогодние елки.

Захар рассказывает, что провел день, смотря российские новости по телевизору. И вдруг вспоминает о доме, жене-морячке, дочке, которая обязательно станет мастером спорта, о том, что «где ни бывал, лучше, чем во Владивостоке, нигде не было».

Завтра утром я засуну в рюкзак заляпанные корабельной краской джинсы, недописанные заметки, пять гигабайт фотографий, блокнот с адресами во Владивостоке и сойду на берег. «Паллада» отчалит в Новороссийск, где произойдет смена курсантов. Корабль проводят военным оркестром, «Севастопольский марш» закончится до того, как поднимут якорь, и оркестр заиграет «Калинку». Вчерашняя старушка пустится в пляс, на «Палладе» поднимут паруса, и горожане повиснут на заборе порта, снимая, как парусник исчезает в море за севастопольским Памятником погибшим кораблям.