Леонид Никитинский, юридический обозреватель «Новой газеты», написал роман «Тайна совещательной комнаты». (М.: «Астрель-АСТ, 2008).

Кто в коллегии? Бывший майор спецназа (ногу в Чечне оторвало до колена). Учительница музыки (была и челноком). Деловитая Роза, хозяйка фирмы «евроокон». Профессор-океанолог. Приемщица химчистки. Рыжая медсестричка по прозвищу Хинди (учила, когда была школьницей, — бредила слонами и дружбой народов). Журналюга, ученый-моченый во всех водах ТВ, включая сточные. Красотка Ри, жена «бузинессмана»-отморозка. Токарь-лекальщик, у которого в палате на шестнадцать коек умирает от рака жена.

Фон: столовка суда и малометражные квартиры, казино города Тудоева, фитнес-клубы, «Князь Владимир» (тот еще хит АЗЛК, дар державы одноногому майору) — и «Ауди» прокурорши. Панорамное полотно сурового стиля напоминает то Джона Гришэма, то передвижника Ярошенко. Перестрелок нет. Судебная интрига есть, подковерная борьба обвинения и защиты правит фабулой.

Но сюжет в другом.

На обложке, как нынче водится, — добрые слова добрых людей. Точнее всех о книге говорит адвокат Генри Резник: «Никитинский… поставил в центр сюжета не интригу судебного дела, а развитие личностей присяжных, опыт их личного переживания по поводу того, что есть суд правый и неправый».

…Им поначалу трудно даже принять друг друга — так круты наши социальные горки. Их пытаются подкупить или запугать (и безгрешных там почти нет, даже океанолог в 1990-х браконьерил на путине). Они все время подозревают друг друга, «чтоб не выглядеть лохами». И немеют, узнав, что такой-то — да, взял.

Каждый думает: «Ведь если все поставили на черное, не стоит ставить на красное. А все уже потихоньку, оказывается, поставили на черное, пока она торговала евроокнами». В этой «русской рулетке» страхов и подозрений, нежелания быть последним честным человеком там, где все продано, в сквозной теме выбора между «красным» и «черным» — самое интересное. Воздух времени.

Забавно: роман во многом документален. И не только присяжные в книге, волею пославшего их автора, но и их реальные прототипы «ставили на красное».

— Леня, ты ведь книгой занимался несколько лет?

— Сначала я писал о деле, которое легло в основу сюжета. Был октябрь 2004 года. Ко мне в редакцию пришли присяжные из странно распущенной московской коллегии. Два очерка о них я написал под общим названием «Бунт присяжных».

Потом предложили сделать сценарий. Я сделал. Текст показали Вадиму Абдарашитову. Он не поленился позвонить, чтобы сказать: плохой сценарий. И это страшно важно, я ему благодарен.

Но в новогодние каникулы я снова сел за рукопись. И произошло чудо: мои присяжные стали отрываться от бумаги, они перестали быть плоскими, они пошли. Тогда я уехал в Поленово и сидел над текстом месяца два. Там уж у меня была одна проблема: как бы успеть за ними записать.Потому что они все для меня совершенно живые, я про каждого могу массу историй рассказать. Могу написать продолжение о каждом.

— Как ты сам определишь жанр? Издательская обложка с гламурной как бы Фемидой тебе нравится?

— Я-то просил Борю Жутовского — он прочел, ему понравилось, он обещал сделать какой-то человеческий рисунок. Но в издательстве сказали: обложка должна быть такой, чтобы книжка продавалась. И появилась вместо Жутовского попсовая Фемида с теннисной повязкой, сползшей на глаза. Кстати, и авторское название другое: «Попытали присяжных» этот текст называется.

Книжку позиционируют как интеллектуальный детектив. Но это не детектив. С ужасом думаю, какая масса книг выходит. Девять десятых я бы, честно сказать, судил по экологическим статьям: за замусоривание смыслового пространства. Не будь я уверен, что книжка несет некую мысль… Я бы и рукопись не стал никому показывать.

— Читательское послевкусие: правосудия в стране нет. Квалифицированных юристов нет. Даже хороших людей вседневно грызет мысль: «Я — последний лопух в России». Каждый хочет от статуса последнего лопуха избавиться любой ценой.

…А при том — хороших людей здесь много. Как лопухов в Тарусе.

— Вот только последняя твоя фраза имеет отношение к смыслам книги. Это противоречит опыту, но в глубине души сидит: «Злых людей нет на свете».

А все остальное, тобою названное, — просто констатация.

— Ты веришь, что за три недели судебных заседаний столь разноликая коллегия может так сработаться?

— А чего мне верить? Я не верю — я просто это видел. И в той коллегии, чей рассказ лег в основу сюжета. И в следующей коллегии по тому же делу, которая оправдала подсудимого.

Мне было страшно важно сказать (устами неловкого, пьющего медведя-слесаря Петрищева) слова, которыми в летописи объяснена суть «Троицы» Рублева: «Да воззрением на святую Троицу побеждается страх ненавистной розни мира сего». Это тоже тайна совещательной комнаты: там рознь мира сего слабеет.

В Екатеринбурге рассказывала замечательная татарочка молоденькая, умница: она была в коллегии, где судили старшего лейтенанта милиции. Вроде бы он взял взятку. Начинали они все с сильного предубеждения «против ментов вообще». Но за две недели прошли большой путь, разбираясь в деле. И главное, что увидели: нету в деле реальных доказательств. Может, взял, может, нет — но его вина следствием не доказана. И они оправдали «мента».

Я верю во врожденное качество: человек в принципе не хочет врать. И вот  он помещается в среду, где есть возможность не лгать. Независимый суд (хоть профессиональный, хоть суд присяжных) на том и основан: понять, что произошло.

Людям говорят: вот вы сидите спокойно, мы вам платим какие-то деньги, по возможности создаем безопасность (увы, возможность на деле очень хилая). А ваше дело — попытаться найти истину.

И люди начинают совершенно добросовестно работать.

Распущенная коллегия присяжных в октябре 2004-го меня поразила именно этим. Самые обычные люди — но насколько они точно, правильно себя вели! В разных городах и судах, от разных присяжных я слышал: «Как странно: откуда в этом безумном мире вдруг случайно собрались двенадцать совершенно вменяемых, разумных, порядочных людей? Как это может быть?».

Сейчас я пытаюсь организовать Клуб присяжных, много общаюсь с людьми из разных городов России. И вижу в них те же черты.

— Расскажи про Клуб присяжных.

— Это отчасти продолжение идеи романа. Людям, которые прошли через опыт комнаты присяжных (экзистенциальный на самом деле!), хочется о нем рассказать. И пообщаться. Им очень интересно: а как ты это переживал?

Нам с моей помощницей Галей Енютиной удалось объехать пятнадцать регионов. И с согласия судей (которые тоже ведь хотят быть хорошими, как и мой судья в романе!) мы создали банк примерно из ста человек. Тридцать из них приехали в Москву. Приехали судьи региональных судов. И был очень серьезный разговор об участии нормального человека в правосудии.

— Люди на самом деле хорошие — да читать тебя неуютно. Именно потому, что автор явно знает будни суда. Прокурорша, на которой мундир кажется железнодорожным кителем стрелочницы… Судья из Саратова, добрый человек, хоть не больно грамотен, висит на крючке московской прописки. Жучки в совещательной комнате…

— Ну да. Многое почти документально. И подслушивание или доносы из совещательной комнаты. Но и то, как присяжные вчитываются в англоязычные документы (дело связано с табачной контрабандой) и понимают, что перевод следствия, мягко говоря, неточен.

И та сцена, где прокурорша долго показывает присяжным фото коттеджа обвиняемого, — и вдруг происходит взрыв: за кого вы нас принимаете? Почему пытаетесь спровоцировать нас на зависть?!

Такой эпизод был на реальном процессе 2004 года.

Я многое придумал, конечно. Но эти детали и чувства этих людей — нет.

…И если говорить о судебной системе, на мой взгляд: суд присяжных — последнее спасение. В нашей скверной реальности это единственный институт, утверждающий независимость суда.

Мне много рассказывали о рассмотрении дел о расовых преступлениях. Я писал о деле таджикской девочки в Петербурге: там присяжные были первые, кто честно сказал, что на скамью подсудимых насовали пацанов, ни сном ни духом не причастных к этому преступлению.

А если суд такие вещи отвергает, то и следствие этого не делает. Потому что система цельна. И если прокуратура и следствие понимают, что упрутся в независимый суд, — они не будут такое творить.

Принцип уже начинает работать. Понимая, что человек может пойти в суд присяжных, в дело не напихивают фальшивых доказательств. Это сигнал «стоп».