Прошло три недели после ночного пожара, уничтожившего в центре Красноярска три деревянных барака. Погорельцы, не удовлетворенные откликом властей на их беду, устраивают акции протеста. Требуют предоставить жилье. Митинговать несчастным не позволили, и они поначалу ограничились тем, что установили на пепелище из обугленных досок кресты и таблички с фамилиями оставшихся без крова. Таковых 63 человека.

У плаката — «Господин губернатор, вы говорите, что деньги не главное. Главное — это дети. А наших детей это не касается?» — гроздь воздушных шариков. Здесь празднуют 16-летие Юли и 5-летие Вани. Мальчик катает подаренную машинку по золе и головешкам. Еще один плакат обращен к депутатам горсовета: «Наши народные избранники! Чем мы хуже зверей в зоопарке, им — 69 млн, а нам…?». Имеются в виду зоологические акценты городской казны. Мэр очень любит животных и трогательно заботится о своем детище — парке флоры и фауны «Роев ручей». Не так давно из Африки привезли табун жирафов, и городской бюджет раскошелился на строительство для них зимнего вольера.

Мэрия, однако, последовательна в своем гуманизме. Она не только широко возмущается отравлением рыбы в речке Каче или тем, что умер, обожравшись, зверь в зоопарке. Она заботится и о двуногих, оказавшихся в затруднительном положении, — скажем, не запирает подвалы, чтобы бездомным было где ночевать. И мусорные ящики у нас не такие высокие, как в Европе, чтобы удобно было в них лазить.

Погорельцам же дали по 6 тыс. руб. и предложили разъехаться — кому в непригодное для проживание с детьми общежитие на глухой окраине правобережья, кому — в социальный приют, где собирают бомжей. Но там расчистили места для 24 человек, а надо для 24 семей — попутали. Опасаясь остаться в приюте или общаге навсегда, люди отказываются покидать актовый зал школы, где они теперь живут. Также им предложено встать в очередь нуждающихся в социальном жилье. Встали. Но в ней 243 «внеочередника». Никого из них не потеснить — это такие же погорельцы, участники войны, сироты. Когда дойдет очередь? Законодательством сроки не определены. То есть в очереди не возбраняется умирать. Пока на условия властей согласились 4 семьи — им предоставили действительно достойные варианты.

Чтобы их лучше услышали, погорельцы со своими плакатами пришли к стенам мэрии. Трех делегатов от них пригласили на сессию горсовета и сообщили, что будет разработана ведомственная программа, нацеленная на ускоренное возведение жилья для «внеочередников». Депутаты и чиновники мэрии планируют, что в 2011 году, не раньше, погорельцы из Покровки обретут постоянное жилье в новом многоэтажном доме. И призывают их пока переселиться в приют и общежитие.

Однако они властям не верят, требуют гарантий и собираются жить на пепелище в палатках. Делегаты от пострадавших покинули сессию недовольными. Депутат от «Единой России», контролирующей горсовет, Татьяна Казанова (ее избирала Покровка) оценила поведение погорельцев как каприз.

Все говорят исключительно о поджоге: центр города, дорогая земля. Депутат краевого Заксобрания Всеволод Севастьянов прямо заявил, что бедствие произошло по вине властей: поджог — это вопрос общественного порядка, за который отвечает власть, равно как и за неисправный гидрант, пожарные машины, приехавшие не вовремя и без воды. Ровно это и случилось: пожар в 200 метрах от ближайшей пожарной части. Вызов в 1.05 ночи. Первая машина прибыла в 1.56. Как говорят жители, первые три машины прибыли без воды, объясняя это тем, что ее возьмут на месте. Но гидрант, находящийся поблизости, оказался неисправным, и пожарным пришлось тащить шланги за 800 метров. Четвертая машина прибыла со сломанными рычагами управления, и забор воды она не могла осуществить.

Власти разумно утверждают, что надо выяснять как причины пожара, так и обстоятельства его тушения (однако дело до сих пор не возбуждено). Власти вполне допускают, что это поджог. Но, продолжают, кто — поджигатели? Власти — снова вполне разумно — с ответом сами себе не торопятся, это для них большой вопрос. И он — повисает.

Подобный трюк — с повисшим вопросом — ожидался, потому что это давно утвержденный сценарий, реализуемый отнюдь не впервые. А значит, коли он повторяется, это сценарий, утвержденный властями. Из него было лишь одно исключение — село Казачинское, 2003 год. Со двора деревенского пьяницы ураганный ветер разнес пламя, 57 домов сгорели дотла. Тогда краевая администрация мобилизовала на восстановление села спонсоров, организовала прием помощи. Казачинцам помогали всем миром. Через 123 дня после трагедии люди, не заплатив ни копейки, въехали в новые дома. Однако ресурс сердоболия госмужи на этом исчерпали. Все последующие пожары, сжигавшие дотла многоквартирные щитовые бараки, которыми до сих пор застроены большие сибирские города и маленькие поселки, вызывали у властей не столько желание помочь людям, сколько желание заняться конспирологией на пепелище. Как правило, как только дотлевали угли, а органы дознания и следствия еще только приступали к работе, чиновники и их пресса объявляли пожар «загадочным» и «странным» и вспоминали к месту и нет знаменитую Воронью слободку.

Спустя месяц после Казачинского вспыхнул поселок Новый городок, потом в одну ночь сгорели три многоквартирных щитовых барака в разных концах Лесосибирска, перманентно горели бараки в Дубинине. Всякий раз разговор заходил о «синдроме Казачинского»: дескать, «и эти» захотели решить жилищные проблемы за счет государства. Основанием для таких выводов служило то, что кто-то якобы вынес даже хрустальную посуду. (Но, может, для конкретного человека рюмки — самое дорогое, что у него есть?)

Между тем ни разу факт умышленного поджога своих многоквартирных домов с целью получения от властей новых квартир установлен не был. Что ж, тем хуже для фактов и для погорельцев. При этом все знают, что бараки и избы в центре Красноярска сжигают по воле бизнеса, моментально застраивающего пепелища. Но это — фигура умолчания, тот слон в комнате, которого чиновники стараются не замечать.

Вроде бы это так естественно для двуногих — помогать попавшим в беду. Или подозрительным ныне не помогают? А многопьющим? «Власть, она на то и власть, чтобы помогать людям», — так говорил вице-губернатор Николай Глушков, восстанавливавший Казачинское. Сейчас власть говорит совершенно иные слова: по закону она никому ничем не обязана.

Да, по новому Жилищному кодексу власть погорельцам ничего сверх предложенного не должна. Но это не освобождает ее от решения проблемы, говорят независимые юристы. В частности, как заявила «Новой» юрист Ольга Лихтина, возглавляющая краевой правозащитный центр, мэрии следует разобраться с тем, как используется ее маневренный фонд, в котором есть не только убитые общежития, но и нормальные квартиры. Сейчас они сдаются в аренду бизнес-структурам. По нашим данным, этого фонда с лихвой хватит, чтобы переселить всех погорельцев в достойные условия.

Избирательность начальства в проявлении сострадания всегда малопонятна, и дело вряд ли в том, что бюджет не резиновый. Скорее, в элементарном жлобстве чиновников и депутатов. На днях губернатор Александр Хлопонин заявил, что нужна целевая программа переселения жителей населенных пунктов, подверженных подтоплению: «Мы ежегодно боремся с последствиями чрезвычайных ситуаций вместо того, чтобы решить эту проблему, переселив людей на более безопасные территории. Конечно, торнадо или землетрясение прогнозировать сложно, но мы имеем дело с ежегодным половодьем на одних и тех же реках, подтапливающих одни и те же населенные пункты». То же самое говорили предыдущие губернаторы и даже реально переселяли деревни. Разумно? Конечно: регулярная разруха приносит вполне ощутимую пользу в виде круглых сумм на ее кратковременное устранение. Не только начальству, но и жителям затапливаемых деревень.

Пожары тоже приносят пользу вполне конкретным людям. Вот только при чем здесь немощный старик на пепелище, историю которого поведала его родственница: «У него все было, хорошо жил, но его летом сбила машина, долго болел, с аппаратом Илизарова сейчас он, а в пожаре у него сгорел даже его слуховой аппарат. И он теперь ни слова за себя сказать не может и не понимает никого». Еще раз: красноярские власти неукоснительно следуют закону. В дореволюционной психиатрии похожее состояние именовалось «скорбным бесчувствием».