Рахмонали (для своих Рахмон, а для москвичей — Рома) — 35, он таджик, родом из Турсунзаде, большого по тем меркам города (около 60 тысяч населения). В городе есть несколько комбинатов, самый крупный из них — алюминиевый, там даже платят сносно — 400—500 долларов в месяц. Все бы хорошо, но только уже через год после работы на комбинате начинаются серьезные проблемы со здоровьем. У кого глаза болят, у кого легкие, и избавиться от недуга практически невозможно. Поэтому, кто помоложе, предпочитают уезжать в Москву на заработки.

В Москве Рахмон уже три года. Работает в ЖЭКе плотником, хотя оканчивал торговый техникум. Живет в кирпичном желтом здании рядом с мусоркой, там когда-то была АТС, а теперь это здание давно уже списано и в документах не значится. Все коммуникации — свет, воду — нынешние жильцы проводили сами.

Всего обитают там человек 30. Но Рахмону повезло, он приехал с женой Дилей, и поэтому им полагается отдельный закуток: кровать, стол, стул, телевизор и электрическая плитка. Места мало — зато свое.

Кроме этих «удобств», ЖЭК больше ничего им не предоставляет. Регистрацию и разрешение на работу они достают себе сами: кто у подставных фирм, которых в Москве в изобилии, кто через участкового, если деньги есть. «Я хотел сделать себе настоящую регистрацию, надоело всякого милиционера шарахаться, но не могу, так как живем мы в здании, которого нет, то и зарегистрироваться там не можем. А в ЖЭКе говорят: это не наши проблемы, — рассказывает он, — поэтому спецовку не снимаю и за пределы наших дворов не выхожу».

Среднего роста, смуглый и серьезный, он напоминает трудолюбивого муравья, с которым сам себя и сравнивает. Работать хочет и умеет, поэтому он — нарасхват. Помимо работы в ЖЭКе, у него есть и халтура. К Рахмону буквально записываются в очередь жители всех близлежащих домов. Кому паркет положить, кому полки сделать, кому рамы поменять. Оплата — по совести: кто сколько даст. Самый большой заработок — 20 тыс. в день. Окна вставляли, работали вдвоем. Затем 50% — начальнику ЖЭКа, 50% — себе. А потом делили поровну: каждому по 5 тыс. вышло.

С женой Дилей живут они дружно (она работает санитаркой в местной больнице), двое сыновей ждут их возвращения дома. «Еще пару лет, и скорее домой, — лицо его оживляется, — куплю студию, тогда заживем». У Рахмона есть давняя мечта: он хочет стать «режиссером». «Режиссер — это человек с камерой, который останавливает жизнь, он снимает свадьбы, дни рождения, праздники. Вот куплю компьютер, камеру, вернусь домой и буду делать фильмы на заказ», — мечтает он.

— А здесь разве праздники нельзя снимать? — спрашиваю я.

— Какие же здесь праздники? — искренне удивляется Рахмон. — Праздник — это когда вся махалля собралась, шатры поставили, постелили ковры, барана зарезали. Это песни, танцы, веселье. А здесь — только работа. В лучшем случае мы можем собраться вокруг телевизора, приготовить самсу, поговорить.

Кому еще доверить детей?

Про Мамлакат, которую нельзя перекупить ни за какие деньги

Мамлакат (для москвичей — Майя) появилась в нашем дворе совсем недавно. Но к ней уже смело можно обращаться за справками: кто приехал, откуда, кто родственники, вплоть до пятого колена, и кто что делает в Москве.

Существует огромная разница, откуда человек родом. Из Бастандыкского района Узбекистана или же из Ургутского, из Бричмулы или Панджаба, из Ташкента или Самарканда. В Бричмуле, например, живет много памирских таджиков — чустов, в Ташкенте — большинство чистых узбеков, в Самарканде — помесь узбеков с таджиками. У каждого свои особенности в манерах, характере и даже в языке.

Мамлакат — из Самарканда, но чистая узбечка, «из ташкентских», не без гордости говорит она, но тут же добавляет: «Правда, ташкентские более заносчивые и чванливые, чем самаркандские, — столица ведь».

Живая и любопытная, она не понимает, как можно не знать, с кем ты рядом живешь. Поэтому она в курсе всего: вон идет Азиз, он из Ургута, сварщик в ЖЭКе, у него проблемы с начальником, начальник требует, чтобы Азиз брал халтуру, а у него физически нет на это времени — в домах сейчас меняют газовые трубы. А вот тетя Люба, она местная, приехала из Подмосковья к дочери смотреть за внучкой, у нее… и так далее.

Сама Мамлакат тоже смотрит за детьми, она — няня. Зарабатывает 10 тысяч рублей. В Москву приехала из Кореи, где работала на трикотажной фабрике и получала тысячу долларов в месяц. Но через год работы ее оттуда депортировали — не было миграционной карты, теперь на ближайшие пять лет въезд в эту «благословенную» для нее страну закрыт.

Пока идет время, она решила поработать в Москве. Однако после таких зарплат в Корее и собственных «домиков», которые работникам предоставлял хозяин фабрики, сырые подвалы московских ЖЭКов и зарплата в 6 тысяч рублей ее, мягко говоря, удручили. И она решила вспомнить молодость.

В советские времена Мамлакат работала воспитателем детского сада. Стаж — 25 лет. Но после развала Союза зарплаты воспитателей из средних превратились в нищенские.

Маленькую, полную, улыбчивую Мамлакат очень любят в нашем дворе всегда насупленные и полные забот московские бабушки. Ее десятки раз пытались перекупить «за любые деньги», и не важно, есть ли у нее регистрация и разрешение на работу, но она говорит: «Всех денег не заработаешь, а вот людей подводить я не могу».

Она неприхотлива и очень набожна, каждые пять минут шепчет скороговоркой: «Худогэ шкур» («дай-то Бог»), вознося свои чаяния на небо, главное из которых — поскорее накопить денег и построить в Самарканде сыну (ему 17) автомойку, чтобы «содержал мать в старости».