Мне позвонил читатель. Он был мною недоволен.

Спросил с вызовом: «Что у вас есть — кроме слова бомжей, — что их бьют «менты»?». «У меня есть именно слово бомжей, бьют-то их», — сказала я. «Но, может, это они сами друг друга бьют?» — спросил читатель. «Может быть, — сказала я. — Но у бомжей нет дубинок, нет электрошокеров, нет оружия. И синяки, которыми бродяги награждают друг друга, отличаются от ран, нанесенных «ментами». — «По-вашему выходит, что бомжи — ангелы». — «Нет, по-моему, они не ангелы. По-моему, они — люди». «Но они сами виноваты в том, что с ними стало», — сказал читатель, но почему-то уже не так уверенно. «Может, и виноваты. Но не только они. Все виноваты. А больше всех виноваты те, кто считает себя ни в чем не виноватым». — «Надо работать — и тогда все будет хорошо», — сказал читатель, но уже совсем не уверенно. — «Сегодня у нас с вами есть работа, а завтра ее может совсем не быть. И вот уже мы валяемся в канаве».

Какое-то время мы молчали. А потом я продолжила: «Почему мы думаем, что этого с нами не произойдет никогда? Вот бродяжка Танюшка, о которой я писала. Она —  москвичка. Сын с невесткой выгнали ее из однокомнатной квартиры. Танюшка могла бы не сама уйти, а сына выгнать, это ж ее квартира. Или судиться с сыном, делить эту квартиру. А она оставила все сыну. Может, Танюшка поблагороднее своего сына будет? Почему мы считаем, что если кто победил свое горе — тот молодец, а те, кто не победил, — позор нации? Знаем ли мы — наперед — силу своей силы и меру своей выносливости? И почему априори уверены, что абсолютно любое горе вынесем?

Большинство из бродяг сами выбрали эту жизнь. Как ни странно, мы должны уважать это их право. Кому можно помочь — помогать. Остальных оставить в покое». Помолчав, я еще сказала: «В приютах у бродяг выводят вшей. Но эти бродяги — проверка нас на «вшивость». Или мы относимся к ним как к людям, пусть и другим, или мы за то, что их можно бить, унижать, убивать, бросать в тюрьму».

Так — или примерно так  — говорила я читателю. И была собою недовольна. Нет, не те слова. Все как-то уязвимо, неубедительно. Сейчас он мне об этом скажет, и будет прав.

Но читатель вдруг сказал: «Спасибо». Я растерялась. Потом тоже сказала ему «спасибо». За понимание.

*  *  *

А в мою вторую среду среди бомжей на Павелецком милиция таки появилась. Я спрашиваю: «В чем дело?», лезу в сумку за удостоверением. Из машины выскакивает Александр Чуев, президент фонда «Справедливая помощь»: «Что не так? Мы фонд такой-то… Совет Федерации…».

Два милиционера — молоденькие, небольшого роста — ни слова не говоря, поспешно уходят. Прямо-таки спасаются бегством.

Но это при нас так. А без нас?

Я уже знаю: бомжи много врут.  И Лиза Глинка  подтверждает: врут-врут. Но тут же добавляет: «Про ментов не врут». (Про то, как милиция жестоко и просто так, проходя мимо, их избивает.)

*  *  *

Об автобусе «Ми­ло¬сер­дие». Он в холода приезжает на московские вокзалы к одиннадцати вечера, забирает каких может бомжей и возит их всю ночь по городу. Чтоб отогрелись.

И вот в прошлом году, 16 декабря, около 22 часов на Курском вокзале этот автобус обстреляли. Стреляли из пневматического оружия. Самих злоумышленников никто не видел.

Десять выстрелов. Внутри автобуса были врач, священник и бездомные. Никто не пострадал только чудом: один из бомжей спал на сиденье рядом с разбитым стеклом.

Дело об обстрелянном автобусе «Милосердие» в милиции не завели по сей день. Как будто этого не было вообще.

*  *  *

Бомжа Васю с поломанной рукой (милиционер ударил дубинкой) в больницу таки доставили. Но он оттуда сбежал.

Пришла Валя (жена Васи). Просит Лизу пойти к Васе (он отлеживается в одном засекреченном месте), ему плохо, встать не может, температура — сорок. «Из руки у Васи шланг выпал», — трагическим шепотом сообщает Валя. «Шланг» — это дренаж», — объясняет мне Лиза. К Васе мы не идем, а едем. Это не так уж близко от вокзала. Десять вечера. Холод собачий. И ветер усиливается. Идем долго, через какую-то стройку. Господи, кто б нас видел: ночь, темень, Лиза и Петрович с чемоданчиками лекарств впереди, а за ними беременная Лена Никульникова, помощница Лизы, и я.

А вот и Васин шалаш. В моем темрюкском детстве мы называли такие сооружения почему-то «халабудами», они стояли в огородах, мы любили там играть.

Васина «халабуда» — это полиэтиленовые стенки с деревянными перекрытиями. Внутри на полу — старые одеяла. Есть свет и даже махонький телевизор. Вначале я только заглядываю в «халабуду», она маленькая, тесная, а там  — Валя (в только что подаренных ей пушистых варежках), Вася, Лиза, Петрович. Мы с Леной остаемся снаружи. «Господи, там же им холодно, — говорит Лена. — Может, обогреватель подарить? Так пожар будет!».

В щелку я вижу, как Лиза и Петрович перевязывают Васе руку. Дренаж выпал, а внутрь никак не засовывается. Лиза делает из картонки трубочку, проталкивает ею дренаж. Вася очень бледный. Валя, видно, очень за него переживает. «Валя беременна», — сообщает мне Лена.

У шалаша на улице деликатно дожидаются ухода гостей две большие собаки — черная и белая. «Эти собаки Васю и Валю греют», — говорит Лена.

Лиза и Петрович с Васи­ной рукой возятся долго, потом дают ему таблетки, строго наказывают Вале каждый день делать Васе перевязки. Уходя, Лиза говорит: «Смотри, Вася, Зоя пришла тебя проведать». Я заглядываю в шалаш. Вася улыбается. Разговариваем. Васе неловко за свой шалаш, и он говорит мне: «Может, в следующий раз в коттедже встретимся». И тут на меня что-то находит, и я вдруг радостно соглашаюсь с Васей: «Мы все, все будем жить в коттеджах, и это случится скоро, очень скоро».

*  *  *

У машины Лиза меня спрашивает: «Ты чё про коттеджи несла? Я чуть не расплакалась…». Но я и тут упираюсь: «Да, все так будет…».

Совсем крышу снесло.

*  *  *

В фонде «Справедливая помощь» у Лизы на бомжей нет никакого бюджета. «Это для тебя факультатив?» — спрашиваю Лизу. «Ага. Хобби», — смеется она.

*  *  *

Из Лизиного дневника в ЖЖ: «Сегодня уехал в Кишинев парень, который четыре недели приходил к машине каждую среду. В посольстве Молдавии к гражданам, попавшим в беду, относятся сурово. Говорят еще суровее. Если денег нет — извините. Никто не поможет. Платить надо за анкету, фотографию и билет на Родину. Не знаю, как ему удалось продержаться и не опуститься. Лена покормила его у нас в фонде, после чего он сел в кресло и проспал почти пять часов. Он так устал, что не заметил, как мы укрыли его одеялом и подложили подушку. Сопел как ребенок. 22 года. Наработался в Москве. Сейчас едет домой. К маме».

*  *  *

Начитавшись Лизу в «Живом Журнале», люди несут в фонд теплые вещи. Бездомным все надо: трусы, носки (мужские и женские), теплые колготки, мужские брюки с ремнями, средства для перевязок, любые лекарства, памперсы, кремы, мази, влажные салфетки (больших размеров). Иногда Лиза пишет в ЖЖ, что много вещей принять не может: «Тяжело носить, а помощников у нас мало. Особенно по средам».

*  *  *

Из Лизиного дневника: «Каждую среду в пять я буду на Павелецком вокзале. С бомжами. Кому-то они нравятся. Кому-то нет. Они не входят в мою «уставную деятельность». У половины из них нет документов. Я даже не знаю их настоящих имен и говорят ли они правду. В прошлую среду я была там ровно три часа. За эти три часа я замерзла так, что согреться не могла почти сутки. Эти люди стоят на улице не три часа, как мы. А двадцать четыре часа в сутки».

*  *  *

Лиза говорит о бомжах: «Я работаю с отверженными и преданными». Не все ее понимают. Есть люди, которые помогают фонду «Справедливая помощь», дают Лизе деньги, но говорят при этом: «Только не на бомжей».

*  *  *

Из Лизиного дневника: «Мне в последнее время задают вопросы, только ли с бомжами я работаю. Отвечаю. Нет. Только раз в неделю. Всего два-три часа в день. Потому что они тоже люди. Других причин нет.

<…>Всех перевязали, всем раздали теплые вещи. Они всех вас благодарят. Всех, кто передал им часть своего тепла. Не ругались, не курили в машине. И не называли меня «катастрофой и злющей», как вчера назвал меня близкий мне человек. Как-то все добрее с ними. Или я не умею с нормальными людьми.

<…> Движемся туго. Нет недостатка только в больных. В остальном одни проблемы. Но я приняла решение. Дай Бог выстоять».

*  *  *

Между моей первой и второй публикацией о бомжах звонит мне Лиза Глинка. Просит помочь устроить одного бродягу в туберкулезный центр. Тот ходит за Лизой по пятам и ноет: отправь меня назад во Владимирскую тюремную туберкулезную больницу, там врачи хорошие, добрые. Просто так в тюрьму Лиза отправить Юру не может, но взялась ему помочь. И вот Лизин помощник Дан Дубов повез бродягу Юру в туберкулезный центр, а там поздно вечером дежурит врач Алексей Вениаминович Филиппов, который Юру класть в свою больницу категорически не хочет. Сначала моя коллега Дарья Пыльнова говорила с тем врачом, потом я… Врач Филиппов слушал-слушал, а потом начинал говорить круглыми, гладкими фразами: «У нас нет мест», или «Мы не берем бездомных», или «У него нет туберкулеза», или «А что именно у него, я не знаю, потому что это надо обследовать». У бродяги Юры есть справка, выданная в тюрьме, что у него открытая форма туберкулеза. Санитарный врач Онищенко на днях пугал нас из телевизора, что грядет эпидемия туберкулеза, а бездомный Юра ходит среди нас с открытой формой туберкулеза (в тюрьме, как вы понимаете, просто так, на пустом месте такие справки не дают), и Юру жалко, и нас с вами… Все это говорю врачу Филиппову, но опять: мест нет, бездомных не берем… «Так или мест нет, или бездомных не берете?» — пытаюсь поймать на слове. Но врач Филиппов ни на что не ловится, продолжает заговаривать меня словами. «Как же вы могли определить, что у Юры нет туберкулеза, если вы его не обследовали? — недоумеваю я. — Разве можно простым осмотром, без анализов, определить: есть туберкулез или нет?». «Уверяю вас, — ласковым голосом говорит мне врач Филиппов, —  туберкулеза у него нет».

Короче, долго мы еще говорили. Но ни до чего не договорились. Бездомный Юра вернулся на улицу.

На следующий день его повезли в больницу № 11. А пока везли, я позвонила в приемное отделение. Мне ответила какая-то девушка. Я представилась и попросила соединить меня с главврачом или завотделением. Девушка спросила меня строго, по какому я вопросу. Я еще более строго сказала, что вот с начальством и буду объясняться, по какому именно. Девушка настаивала. Я — очень холодно и сурово — рассказала все, как есть. И про то, что Юра — бездомный, и что он из тюрьмы, и что у него открытая форма туберкулеза, и что у Юры вообще никаких нет документов, и что вчера его выперли в ночь из больницы. На том конце провода молчали, и я спросила девушку: «Ну, что вы теперь меня вообще ни с кем не соедините?». «Подождите», — сказала она. И через несколько минут: «Везите вашего больного». От радости я не могла прийти в себя. Спросила, как ее звать. Она сказала, как. «Я о вас напишу», — сказала я. «А вот этого — не надо», — сказала она твердо. Я подумала, может, от скромности она это сказала, а может, я ей наврежу тем, что возьмусь прославлять? Короче, фамилию и имя девушки знаю, но, увы, сообщить ее читателям не могу. А ведь именно она договаривалась со своим начальством насчет бродяги Юры и убедила взять его в больницу.

Лизин помощник потом мне рассказал, что бродягу Юру не просто взяли в эту больницу № 11, но отнеслись к нему там очень по-человечески, будут обследовать, и даже загодя чуть ли не все врачи этой больницы беспокоились, а как же он потом, после лечения, неужели опять на улицу? Лиза Глинка говорит, что устроит Юру в приют.

*  *  *

А между моей второй и нынешней, третьей, публикациями о бомжах вот какие еще произошли события.

Тиму (читайте «Новую» № 15) отправили в Дагестан. Там его ждут две младшие сестры. Лиза им звонила — обещали Тиму принять.

По этому случаю нашли Тиме почти новый зеленый костюм-тройку. Тима придирчиво осмотрел костюм. Сказал: «Что он такой зеленый? К моим черным туфлям не подходит». Черные туфли ему две среды назад Лиза выдала. Тима тогда радовался как ребенок. И еще Тима спросил насчет костюма: «А он случайно не женский?». Когда вся толпа бомжей на Павелецком со знанием дела уверила Тиму, что костюм — мужской, Тима за свою въедливость извинялся: «Ну, вы ж сами понимаете, в Дагестан еду…». Тиму провожали и рыдали. Его здесь, на Павелецком, все любили за мягкий, незлобивый нрав. Мы с Лизой волновались: как доехал? Не сняли ли по дороге с поезда? Вчера мне Лиза сказала, что доехал.

Веру (см. «Новую» № 16), которую бросил Колька, устроили в приют. Она там прошла санобработку, ее помыли, вывели вшей, постригли (прямо-таки модельная получилась стрижка), переодели в чистое и даже нарядное, и когда она королевой вернулась на Павелецкий, а пробегающий мимо Колька спросил ее: «Ты Верку не видела?», ответила с достоинством: «Я в прошлой жизни была Веркой». Колька просто рухнул. Вера была отомщена. А уж для меня  неузнавание злодеем Колькой брошенной своей возлюбленной стало такой наградой — выше любой медали или ордена, клянусь! Я накануне столько с Верой об этом Кольке проговорила, успокаивая ее после разрыва.

«Павелецкий» вожак среди бомжей Вася выздоровел. Рука зажила. Вернулся на вокзал, осмотрел своих бродяг и сказал: «Ну вот, совсем вы тут без меня опустились… Срочно — на санобработку. И чтоб к 8 Марту подготовились. Поздравили женщин как следует».

А помните бездомную Сашку? Ну ту, что — философ, женский вожак среди бродяг? Которая говорила: «Лиз, ты чё, в натуре, честного бомжа от е…ного наркомана отличить не можешь, а «мента» от опера? Не разбираешься ты в жизни и в людях, что с тобой делать?». Так вот: умерла Сашка на той неделе. Непонятно — почему, отчего. Может, болела, но скрывала это. «Она такой была боец», — говорит Лиза. 

*  *  *

Вот и все, что мне пока удалось узнать про бомжей.

Кто такой современный бродяга

По мнению аналитиков и статистиков МВД, почти половина бродяг — бывшие зэки. По старому советскому закону они были выписаны со своей жилплощади «в связи с посадкой». Эту норму потом отменили. Но люди-то остались. Возвращаться им некуда. Отсудить свои квадратные метры обратно не удавалось почти никому. Тем более тем, кто пришел «с зоны». Вот они и пополняют ряды бомжей.

NB! Ежегодно на свободу в возлюбленном отечестве выходят 250 тысяч (!) бывших осужденных.

Процентов двадцать бродяг — жертвы криминальной приватизации.

Десять процентов ушли из дома по семейным обстоятельствам: развелись с женой, поссорились с родственниками или просто все бросили и уехали куда-то строить новую жизнь. Не получилось. А назад мало кого прежняя родня пускает.

Кто-то свою квартиру пропил. Кто-то потерял за долги. Кого-то обманули при купле-продаже-обмене. У кого-то сгорел дом. Теперь все они на улице. И те, кто сам во всем виноват, и те, кто не виноват ни в чем.

До недавнего времени девяносто процентов бродяг были мужчины. Но сегодня становится все больше женщин.

На хлеб зарабатывают попрошайничеством, собиранием бутылок и металлолома, мелким воровством. По сводкам МВД: не брезгуют и торговлей наркотиками. («Лизины» бомжи, «павелецкие», говорят: «Наркотики — это промысел «курских», не наш». «Павелецкие» бродяги — «белая кость», дворяне; «комсомольские», с трех вокзалов —  бывшие зэки.)

В московских ночлежках всего полторы тысячи мест. И для них нужна московская прописка.

А бродяг, напомню, только в Москве — 100 тысяч человек. По России — четыре с половиной миллиона. И независимые эксперты считают эти цифры очень сильно заниженными.

Что (кого) бродяги любят?

Печеную картошку; белый хлеб; чай (кофе); когда к ним приезжает доктор Лиза; друг друга; теплые вещи в холода; спать не на улице; поговорить, но если при этом к ним не лезут в душу; когда их воспринимают как людей; когда им улыбаются; улыбаться в ответ.

Чего (кого) бродяги боятся?

Милиционеров, которые их бьют; больниц, из которых их выбрасывают; мазь левомеколь  (я спросила Лизу, почему они не любят эту мазь, Лиза сказала: «А черт его знает, но я на всякий случай тоже перестала ею пользоваться»); когда их фотографируют или снимают для телепередач (могут узнать родные); когда они не просят, а им дают деньги («не надо, я пропью»); когда приходят к Лизе бомжи из других вокзалов («ты че, падла курская, к моему доктору липнешь?»); когда их бросают любимые; когда вещи не подходят по размеру; вспоминать прошлую жизнь; против своей воли возвращаться домой, где их никто не ждет и где они никому не нужны.

P.S. Мы думали, как назвать эти заметки: «Бомжи» или «Бродяги». И решили: «Бродяги». Бездомные ко всему привыкли и совсем не обижаются, когда их называют бомжами, но я помню, что мне почему-то неловко было спрашивать их: «Сколько лет вы бомжуете?». Само слово «бомж» — канцелярски-милицейски-государственное: без определенного местожительства. Не без дома, а без местожительства. Не совсем без дома, а только без определенного. Слово «бомж» — не народное, не из жизни людей, а искусственное. И хотя уже никуда от него не деться и я в своих заметках им, увы, тоже пользовалась, но уж лучше старое, почти забытое «бродяги».

P.P.S. В эту зиму — говорят, вторую самую теплую за последние сто лет — только в Москве замерзло 110 бродяг. Но это еще очень предварительные данные.

P.P.P.S. На 8 Марта «павелецкий» вожак среди бродяг дагестанец Вася устроил-таки праздник для женщин: стал жарить шашлыки. На дым пришла милиция. Отобрали у бродяг деньги. Женщин разогнали дубинками. Мясо отдали собакам (не Васиным). Вася плакал.

О замерзающих и погибающих бездомных на ночных улицах МОСКВЫ вы можете сообщить в Службу помощи бездомным по тел. 76-44-911, с ВОСЬМИ вечера до ШЕСТИ утра.

Даже если вы очень неоднозначно относитесь к людям, живущим на улице, но увидите их на вокзале или улице — позвоните. Укажите место, где они находятся.