В моем окне порхает снег московский. От перечня обломов и обид, от слов «Медведев», «кризис», «Ходорковский», по совести, уже в глазах рябит. Не хочется на это силы гробить, а хочется лирических стишков: рождественское что-нибудь, как Роберт, пушистое, как Алексей Пушков… Был год, конечно, так себе, но братцы! Среди петард, в рождественском дыму гляжу назад — и очень может статься, что мы еще заплачем по нему.

Согласно новогодних вечных правил, я б несколько примет его назвал. Был недоцарь, который нами правил, был явно углубившийся развал. То кризис, то Саяны бьют по нервам, а вы чего хотели? Поздний Рим… Формально первый так и не был первым, хотя уже не хочет быть вторым. Кто виноват? Какой заморский Даллес взрастил для россов этот корнишон? Ничьи надежды вновь не оправдались, а пару раз он просто был смешон — с Калашниковым, скажем, с поясами, возникшими бог знает почему… Но может статься, мы еще и сами когда-нибудь заплачем по нему.

А что? Среди всеобщего распада уже созрели новые плоды. Есть те, кто четко ведает, как надо. Они уже едины и тверды. Для них важнее действовать, чем кушать; для них важнее сущность, чем фасад, и государство местное обрушить им проще, чем два факса отослать. Что говорить про наше государство, тем более сейчас, под Рождество? Ему присуще низкое коварство, идиотизм, а также воровство; во мне не усмотрите святотатца, порой оно похоже на тюрьму, порою на бордель… но может статься, что мы еще заплачем по нему.

Да, масс самодеятельность — не шутка, но мы крепчаем, если нас гребут. Гниенья сорок лет представить жутко, не менее печален русский бунт, и я готов к подобному сюрпризу. Кто перемен боится наверху — тот может получить однажды снизу внушительное русское ху-ху. И если мы заварим эту кашу в стократно перестроенном дому — то, допускаю, зная нашу Рашу, что мы еще заплачем по нему.

Отечество привыкло к неудачам и не привыкло, чтоб наоборот, но мы ведь и по ним охотно плачем. Мы очень ностальгический народ. Посмотрим, плечи старые ссутулив, подобный трехрублевой колбасе застойный «Кабачок «13 стульев» — и плачем, а тогда плевались все! Где так умеют вещь одну и ту же то оплевать, то в перлы произвесть? То ль наша жизнь становится все хуже, то ль мы себе не нравимся как есть — но жизнь без ностальгического флера всегда напоминает нам чуму. Нам тошно от всего. Но очень скоро мы, может быть, заплачем по всему.

Посмотрим же без долгих разговоров на нынешний из будущего дня. Байсаров, Орбакайте и Киркоров — какая прелесть! Ближе, чем родня! Дымовский! Евсюков, его коллега! Движенье «Наши» — детский грех Кремля! Премьер, критиковавший меч Олега, Сурков, застывший около ноля, Чичваркин, Исмаилов и другие, Байкал, футбол, Кобзон и «Черкизон»… Ах, дорогие! Что за ностальгия! Я тронут, умилен и прослезён. Все вынули платки, никто не ропщет… «здесь лучший вид, — замечу я, грустя, — на город, если сесть в бомбардировщик, а на эпоху — двадцать лет спустя. Какой был год, какие персонажи!» Не сборище козлов, а сонм планет… По совести, мне как-то жалко даже, что я такой посредственный поэт — Гомера им! Но как-то нет Гомеров в тандемоуправляемой стране. Терпи меня такого, критик херов. Лет через сто всплакнешь и обо мне.