Доктор психологических наук, президент Российского психологического общества, декан факультета психологии МГУ, член Парижского института психоанализа Юрий Петрович Зинченко отвечает на вопросы читателей и журналистов «Новой».

— Юрий Петрович, в последнее время оружие начинает все чаще стрелять: то из окон многоэтажек по детским песочницам, то по пешеходам, водителям или мирным покупателям супермаркета. С другой стороны, явление, казалось бы, не из этого ряда: сегодня имя Сталина упоминается едва ли не чаще, чем имена действующих политиков. Есть ли здесь психологическая связь и что, по-вашему, происходит — новый разворот?

— Кто у нас реально и легально владеет оружием? Конечно же, это прежде всего сотрудники МВД. В последнее время их неадекватность во многом упирается в вопрос присутствия или отсутствия в системе МВД профессионального психолога. Система же предполагает какие-то ставки психологов, но в инструкции, утвержденной приказом министра, сказано, что эта ставка может заполняться педагогом или врачом. Естественно, место может занять и дипломированный психолог. То есть специалист, который отвечает за подбор личного состава, его состояние, сопровождение, может иметь, а может и не иметь психологического образования!

Что же касается нового разворота к «действующему» Сталину, то от чего, от какой точки он происходит? Если брать начало перестройки, тогда, в начале 90-х, степень беспорядков переходила все возможные границы, сила государства была достаточно условной, люди чувствовали себя защищенными еще меньше, чем сегодня. Поэтому, может быть, происходит поворот от душевного состояния тех времен к чему-то такому более упорядоченному. Это внутреннее психологическое желание комфорта: устали бояться — пусть будет жесткий порядок, жесткая рука… Иначе слишком оказывается много рук, нажимающих на курок, — вот логика тех, кто в своем сознании по-прежнему удерживает Сталина как некую панацею для России.

— Но если мы говорим о начале 90-х, то именно тогда, казалось бы, происходило настоящее осмысление истории. Публиковалось большое количество не видевших прежде света произведений о репрессиях, на экраны «с полок» вышли сильные фильмы… Это время не было уроком, не стало прививкой. Почему?

— Они были коротки, эти уроки, прошли быстро… Да и фон новой немалой крови (мы помним прекрасно все наши внутренние события) мало способствовал разумному усвоению истории. Когда по CNN показывали, как расстреливают в Москве парламент, вряд ли события такого ряда работали на имидж настоящей власти и на создание гражданского общества, к которому мы сейчас стремимся. Уроки прошлого в такой ситуации не всеми усваиваются. Да, говорилось, что у нас правовое государство и были написаны законы, которые прекрасно выглядят на бумаге, но система не заработала. Она не сможет заработать, пока гражданское общество не находится в гармонии с законодательной средой, пока нет основ для взаимодействия.

— Слышат ли политики психологов при принятии каких-то важных решений? К примеру, спросил ли кто-нибудь у вас про введение ЕГЭ?

— Конечно, спрашивали и у психологов. И психологи ответили то, что ответили обычные нормальные, здоровые граждане на эту тему. Но тем не менее взяли и соединили процедуру выпускной школы со вступительной в вузы… К чему это привело, мы с вами прекрасно знаем — система ЕГЭ «накрыла» всю страну. В этом году у нас количество инвалидов в числе студентов возросло в 5 раз. Мы, конечно же, за то, чтобы все имели равные возможности, но когда у вуза нет никаких вступительных процедур, льготные категории превращаются в лазейки. Получилось так, что те ребята, которые по уровню подготовки могли бы претендовать на места, не прошли — эти места оказались занятыми товарищами, которые просто принесли справки о соответствующем состоянии здоровья и при более низких результатах ЕГЭ стали студентами… У нас есть большие сомнения по поводу их инвалидности… Ко всему прочему система ЕГЭ губит на корню то, что вкладывается в понятие профориентации. 70 человек в этом году пересеклись на факультете почвоведения и психфаке. Кем в действительности хотят стать эти ребята, к чему тяготеют, кем себя видят? Ничем, кроме предметов, которые принимаются по ЕГЭ, наши факультеты не схожи. Помогать детям развивать их настоящие способности до последнего года у нас в школах должен был штатный психолог. Теперь в связи с кризисом и сокращениями он в школе присутствует факультативно. Тоже можно спорить, кто такие школьные психологи; так же, как в армии, кто такие армейские психологи… Может быть, лучше, если бы они оставались хорошими учителями физкультуры или замполитами, специалистами по воспитательной работе…

— Здесь мы напомним, что в двух ваших интервью «Новой» (№ 37 от 21 мая 2007 г. — Лезу в душу. Дорого; и № 3 от 16 января 2009 г. — Ведьмы не пройдут в комиссию) были подробности по теме, которой мы сейчас коснулись.

— Без подробностей: ситуация заключалась в том, что в доперестроечные годы в стране было совсем немного вузов, где обучались психологи. В начале 90-х, когда образовались ставки, их нужно было срочно кем-то закрывать, и была придумана «спасительная» девятимесячная программа, отучившись по которой люди получали право называться психологами. Естественно, их степень владения психологическим инструментарием резко отличается от той, какой обладают выпускники МГУ, к примеру. И в принципе можно было бы уже именно психологов привлекать на психологические места.

— Особенно в системе МВД: педагог, занимающий должность психолога, может и не распознать процесс душевного заболевания человека, которого берут на такую работу, где по закону он должен иметь оружие. Более того, этот человек может заболеть и в процессе службы…

— Конечно, воздействие длительных стрессовых ситуаций может привести к серьезным изменениям в психике. Своевременно это отследить, принять нужные меры может только профессионал…

— И в армии, и в школе на месте психологов до сих пор сидят «девятимесячные» спецы. Почему, если сегодня недостатка в профессионалах нет?

— Потому что так сложилось. С одной стороны, ведомства вроде бы не хотят увольнять кого-то на улицу, а с другой — нет элементарного понимания: ну а чего там психологи, какие-то тесты перебирают, толку от них… Роль психолога у нас до сих пор не понята, его рекомендации особенно ничего не значат (в папочке лежат)…

— Есть еще такой побочный вопрос: как штатному психологу внутри коллектива удержаться от налаживания тонких человеческих ниточек связи, когда стираются оценки, когда возникает барьер? Говорить ли начальнику о каком-то человеке, который тебе более приятен, чем другой, и наоборот?

— Существует западная модель, и пока никто не предложил лучшей — психологические службы, которые существуют внутри ведомств, подчиняются не внутреннему начальству, к примеру, милицейскому, армейскому или школьному. Он подотчетен только Центральной психологической службе. Иначе психолог может стать частью манипулятивной схемы, по которой ему можно «заказать» слишком самостоятельного и неуправляемого сотрудника.

— Вам задают очень много вопросов, и мы опускаем, к примеру, такие: «Как загипнотизировать начальника, чтобы он повысил зарплату?» и многие другие. Но есть вопрос, который традиционно задается всем гостям онлайн-конференций: «Что бы вы сделали прежде всего, если бы стали президентом страны?»

— Сейчас у нас по инициативе президента каждый новый закон, перед тем как быть принятым, должен проходить экспертизу на коррупционную емкость. Я бы к коррупционной емкости добавил дополнительную экспертизу по психологической безопасности. Потому что не только с коррупцией надо бороться, но и сохранять психическое здоровье нации…