Игорь — это Нетто, Никита — это Симонян, Альберт — это Шестернев, Олег — это Блохин, Федор — это Черенков, Лев — ну тут вообще все ясно. Лев у нас один, и другого быть не может ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем.

Интересно, был бы Яшин Яшиным, если бы не оказался Львом? Но с Василием или Николаем как-то не стыкуется, совсем не подходит, даже невозможно представить подобного сочетания. Какая-то часть харизмы точно бы ушла. С именем Лев родители Иван Петрович и Александра Петровна не просто угадали — здесь явно не обошлось без божественного промысла.

Наша внутренняя шкала ценностей порой существенно отличается от шкалы остального футбольного мира, который имеет смутное представление о Григории Федотове, Всеволоде Боброве, не говоря уже о братьях Старостиных. Единственное исключение — Лев Яшин. В том, что он лучший вратарь столетия, не сомневается никто. Официальные оценки Международной федерации футбола абсолютно совпадают с народным мнением, цифры не противоречат легендам, пафос не кажется преувеличенным. Лучший из лучших, самый популярный, великий.

Все это с начала 70-х Лев Иванович променял бы на то, чтобы снова оказаться в воротах, но 27 мая 1971-го его проводили в «Лужниках». Последний прыжок за мячом в правый от себя верхний угол в прощальном матче против сборной ФИФА крутят по ТВ до сих пор — хроники вообще осталось до обидного мало, а хроники «человеческой» почти нет. Прыжок получился, прощальная речь не получилась совсем, но ораторствовать он вообще не любил, он был по другой части.

Из Яшина делали легенду, а он оставался человеком. Всегда. Со своим рабоче-крестьянским происхождением и повадками мастерового он идеально подходил для официального символа, но всегда из него выламывался — что на поле, что вне его. Дело было не в нарушениях режима (хотя строгим ревнителем его Лев Яшин никогда не был) или каких-то странностях — дело в облике и абсолютной органике. Он знал себе цену, но окружающие этого не замечали. Народ его любил — это куда важнее наград и званий, которых у него хватало.

Слава пришла поздновато (олимпийским чемпионом стал в 26 лет, в 30 – первым обладателем Кубка Европы), но уже навсегда. Ее ничто не поколебало, даже трехсерийная драма на чемпионатах мира в Швеции-1958, Чили-1962 и Англии-1966. Гол чилийца Рохаса в четвертьфинале 62-го я видел только в хронике, а вот дальний удар юного тогда Беккенбауэра в полуфинале-66 с немцами помню прекрасно. Яшин мог бы и взять…

Если разложить вратарское искусство на компоненты, Лев Иванович уступал многим. Но все это были отдельные компоненты. Никто, даже самые выдающиеся вратари той эпохи (и наши, и иностранные) не могли поспорить с Яшиным в хозяйском чувстве надежности и простоте, именуемой совершенством. Даже когда появлялась объективная необходимость замены, сделать это было невероятно сложно, почти невозможно. Команда была бы против. Она по-другому играла без Яшина. В Мексике-1970, на последнем его чемпионате мира, Яшин просидел на скамейке запасных, а сборная утратила нечто большее, чем просто одного игрока.

Его место было в воротах и нигде больше. Он так и говорил: «Я футбольный вратарь и больше ничего не умею». Его пытались пристроить непосредственно к футбольному делу, а затем в чиновничье кресло. Но найти себя после окончания игровой карьеры он не смог — околофутбольное было не для Яшина, чиновники относились к нему снисходительно (а порой и уничижительно).

Его профессией могла стать профессия «Лев Яшин». Он ее заслуживал как никто другой, но такой профессии не существовало. Он мог быть (а по сути, и был) послом и лицом страны, но чиновники предпочитали ездить по заграницам сами.

Но их никто не знал, а Яшина знали все.

…Великий вратарь Дьюла Грошич плакал, когда Яшина в 1984-м везли в Венгрии на операционный стол. Через шесть лет будет плакать весь футбольный мир.

Его никто даже отдаленно не повторил. Он так и остался единственным и неповторимым Львом.

Не в памятниках, которых в Москве три, — в памяти.