Редакция газеты — учреждение с жесткой иерархией. Еще бы — ежедневное издание — это, пожалуй, единственное в мире производство, где, как нынче говорят, «продукт» утром отсутствует вовсе, а к вечеру здание из более или менее творческих кирпичей построено. И оно уже не принадлежит авторам статей, очерков, репортажей. Даже редактору не принадлежит. Хотя последний и был главным инженером, был прорабом этой работы. Отцом и вдохновителем в некотором роде. И дитя его каждый день уходит из дома, чтобы не вернуться никогда.

Такой труд не просто сложен, нервен и отчаянно труден, он отрывает от редактора (если редактор честен и вправду относится к своему отпрыску по-отечески), так вот, он отрывает каждый раз кусочек души этого самого редактора. И уносит с собой.

Какая тогда душа должна быть у главного и сколько можно прожить в шикарном кабинете без компромиссов и мелких предательств? Не знаю. Не встречал труда более сильно ранящего, ответственности без передышки, боли без выходных.

Игорь, странное дело, находясь на любой должности — и ответственного секретаря «Известий», и зама главного, воспринимался большинством только как Главный, как последняя инстанция. Даже с жалобами на главного редактора ходили к нему. И тащил он по жизни от понедельника до понедельника (хотел или нет — не знаю) проблемы не только газетные, но и беды, и боли репортеров, корректоров, дам из отдела писем и далеких от Москвы собкоров. Делал это с достоинством и убедительной немногословностью, а проблем и непробиваемых с виду стен в 80-х, да и в начале 90-х было предостаточно. Напомнить? ЦК КПСС, цензура, Верховный Совет, неслабые министры и вездесущая спецсвязь по вертушке. Однако мы писали. Правду. А он ее печатал. Коротко говоря, перед сотнями начальников отвечал за наши мысли, не всегда причесанные тексты, за то, как мы чувствуем и воспринимаем мир.

Такая ноша, убежден, делает человека одиноким. Вообще звание правильного главного редактора и подразумевает бесконечную одинокость: не на кого переложить ответственность, подписывая газету в печать. Твоя подпись — последняя. И подпись Голембиовского стояла под «Известиями».

Сдается мне, люди, работавшие тогда на Пушкинской площади, понимали: без Игоря не будет тех «Известий», которые признавались читателями, коллегами, да и врагами как явление серьезное. Не крикливое — интеллигентное, но жесткое. Сегодня трудно представить: было время, когда не главный редактор «Известий» ходил на ковер в Кремль, а Горбачев, Ельцин и чины поменьше приезжали к нам, в кабинет Голембиовского. Нормой тогда было такое вот положение дел.

Были миллионные тиражи. Было доверие читателей. И слава тоже была (не всегда, правда, к месту). И что, победил Голембиовский, объединивший лучшую, а оттого еще более капризную столичную журналистику конца XX века? Казалось, да. Но новый финансовый век, где все, даже принципы, имеет свою цену, разрушил иллюзии.

Теперь ясно: Голембиовский был один. Большинство других, что обретались рядом, — из «группы товарищей».