«Я пишу, а сердце разрывается от слез, боли и непередаваемой тоски… дело касается моего ребеночка, моего единственного ребеночка…» Это — из письма 24-летней Светланы Козыревой премьер-министру России Владимиру Путину. Светлана пытается и дальше жить в Пикалеве — в городе с искалеченной психикой, доведенном до крайней степени отчаяния и нужды.

Уже несколько месяцев пикалевцы ждут второго «пришествия» Путина и пишут в правительство и в Кремль. Все эти послания местными чиновниками переправляются по цепочке наверх — в Москву. Но, похоже, только одно из них, от Козыревой, на днях дошло до адресата — главы российского правительства — и, если верить официальному уведомлению, «было принято к рассмотрению».

Дело несчастного случая

«Мой сыночек Максим, как и Вы, занимался дзюдо, — обращается к премьеру Светлана Козырева. — Начал с 3 лет, получил белый пояс и в апреле 2009-го, в 3,5 годика, поехал на соревнования в Петербург, завоевал свою ПЕРВУЮ медаль за III место и ПОСЛЕДНЮЮ... Трагедия произошла до вашего первого приезда в Пикалево. И когда все радовались, что дали горячую воду, по моим щекам текли слезы. Не потому что я была не рада, а потому что мой сын пострадал из-за того, что горячую воду отключили... Но в тот момент я еще надеялась, что его спасут. А моего мальчика НЕ СПАСЛИ...»

Кроме посещения секции дзюдо Максим ходил на каток и в 3,5 года уже хорошо катался на коньках. Он рано увлекся плаванием, научился плавать в большом бассейне и в 3 года прыгал с трехметровой вышки.

— Сыночек очень любил купаться, не мыслил дня без воды, без ванны, — добавляет мать.

Мальчик с рождения жил в Пикалеве — это единственная причина беды.

15 мая из-за многомиллионных долгов Пикалевского глиноземного завода (ЗАО «БазэлЦемент-Пикалево», принадлежащего бизнесмену Олегу Дерипаске) перед «Петербургрегионгазом» (стопроцентная «дочка» «Газпрома») последний прекратил подачу газа в город. В итоге остановилась единственная в Пикалеве ТЭЦ, находящаяся на балансе завода. Двадцать две тысячи местных жителей лишились элементарных бытовых условий: отопления и горячей воды. А через десять дней в городе случилась трагедия. 25 мая Максим опрокинул на себя кастрюлю с горячей водой, которую его мама кипятила для купания.

«Вызвали «скорую», приехали в Пикалевскую городскую больницу, — рассказывает в письме высокопоставленному адресату Светлана Козырева. — Я не хотела сына отдавать, думала: сделают обезболивание, заберу его на ночь домой, а утром отвезу в Петербург. Но врачи мне объяснили, что ожоги дома не лечатся, а транспортировать в шоковом состоянии нельзя. Я, естественно, согласилась на госпитализацию. Неоднократно просила, чтобы нас перевели в областной ожоговый центр. Со слов врачей: «С центром созвонились, вас там ждут, но машины нет и будет, может быть, завтра, а может, через неделю». Говорили, что везти можно только на реанимации, хотя Максик утром уже нормально спокойно разговаривал. А на следующий день даже засмеялся два раза. Медсестры сказали: «Дети обычно стонут, капризничают, а он сказки рассказывает, ну, умничка, такой маленький и такой мужественный».

«Мы знаем, что делать»

Максим жил еще почти пять суток. Все это время медики не могли найти машину, чтобы доставить его в ожоговый центр в Токсово — в 300 км от Пикалева. По объяс¬нениям специалистов стационара, в Ленинградской области всего два реанимобиля, которые обслуживают медицинские учреждения. С 25 по 29 мая они ездили по другим маршрутам.   

— Я предлагала пикалевским врачам, — уверяет Светлана Козырева, — давайте мы сами за деньги закажем реанимацию и отвезем. Они отвечали, что нет такой срочности, что созваниваются с ожоговым центром и делают все, как они велят. На утро 29 мая было назначено удаление ожоговых пузырей под наркозом. Но вечером 28 мая пришел молодой врач — Олег Рывкин — быстро-быстро достал ножницы, я возразила: «Что вы делаете? На завтра ведь было назначено». Он мне: «Помолчи, мы знаем, что делать». Я говорю: «Вы хотя бы обезболивание сделайте, зачем издеваетесь-то?» Максим плачет, кричит… Обычный анальгин вкололи уже в процессе, лекарство, наверное, даже подействовать не успело. Рывкин практически на живую удалил пузыри, намазал тело мазью и обмотал мокрыми повязками, которые, как потом сказали реаниматологи, нельзя было накладывать. У Максика поднялась температура — 39, всю ночь он пролежал мокрый. Когда утром пришел доктор, я спросила: «Как такое могло произойти?». Он ответил: «Я не могу объяснить». Днем переделывали операцию под наркозом. Сыну стало хуже. В этот же день мы позвонили в пикалевскую администрацию, и машину дали…

29 мая за Максимом приехал реанимобиль и доставил его в ожоговый центр Токсовской областной больницы. Его маму в Токсово не взяли.  

— Я выбежала из больницы, в чем была: в халате, в тапочках на босу ногу, поймала такси и поехала вслед за реанимацией, — вспоминает Светлана. — Первый вопрос, который мне задали врачи в ожоговом центре: «Почему вы так поздно привезли ребенка с тяжелейшим заражением крови?».

— Максим Козырев получил 38% ожогов 2-й степени и 14% ожогов — 3-й степени, — констатировали врачи областной больницы. — Однако самое страшное, что в процессе ожоговой болезни у него развился тяжелейший сепсис. Обнаружилось нарушение функции дыхания, что привело к осложнению на легкие. А легочные осложнения, в свою очередь, — к летальному исходу. 

Не спасли

«В Токсове меня пустили к сыночку. На пять минут. Он попросил спеть его любимую песенку «Журавли», и я в последний раз спела Максимочке «Мне кажется порою, что солдаты…». Он уснул, и больше я не видела его открытых глазок, — пишет Путину мать. — Я знаю, что никто постоянно с Максиком не сидел. Я просила: можно я буду рядом стоять, как тумбочка, просто за ручку держать, и если вдруг что-то, то я хотя бы сразу позову врача. Но меня пускали только на пять минут в день, говорили, что он ничего не чувствует... Как-то разрешили чуть-чуть подольше остаться, и я шепчу ему: «Поправляйся, Солнышко, я тебя очень-очень люблю», а у него глазки закрыты и слезы текут...»

Состояние трехлетнего Максима несколько дней подряд оставалось тяжелым, но стабильным. Токсовские врачи по-разному оценивали шансы ребенка на выживание: от 10 до 70%.

— Вечером 7 июня специалисты центра сообщили: «С ожогами он почти справился, анализы — лучше, чем были», — рассказывает Светлана. — Но молодой заведующий Александр Левков, который из всех врачей давал меньше всего шансов, сказал: «Не радуйтесь». И в ту ночь выпало как раз его дежурство... Утром 8 июня, когда я позвонила в больницу, Левков подошел к телефону: «Мы не смогли спасти вашего мальчика. — И добавил: — У меня тоже умер ребенок…» 

«Мой сыночек был для меня — ВСЕ, — это последние строки письма премьер-министру. — Вся жизнь оборвалась в один миг… Очень много вопросов, а ответов нет... Очень много «бы»... Если бы не отключили горячую воду, то, возможно, ничего бы не случилось... И если бы я в эти секунды была совсем близко… Но несчастный случай может произойти с каждым, и потом мы надеемся на специалистов… Я бы очень хотела, чтобы Вы поручили провести расследование и проверить на компетентность врачей этих двух больниц. Мне сказали, что без хорошего адвоката мое дело либо закроют, либо пострадают невиновные, а такие, как Рывкин и Левков, будут продолжать работать. Я понимаю, что это всего лишь одна смерть, но для меня это была ВСЯ ЖИЗНЬ».

Комментарии

Андрей Литвинов, заместитель главного врача по лечебной части МУЗ «Пикалевская городская больница»:

— С момента, когда ребенок поступает в больницу, за него несет ответственность то лечебное учреждение, где он находится.

Максим Козырев первое время был нетранспортабельным. Транспортировка в первые сутки являлась прямой угрозой его жизни. Вопрос о переводе пациента в областную больницу решался на протяжении нескольких дней. Врачи Токсовской больницы не могли от нас мальчика забрать, потому что у них все машины были на выезде. Они даже нам один раз предложили: везите сами. Если бы мы его отправили в таком состоянии, тогда к нам уже были бы вопросы: почему вы ребенка отправили в дорогу на такое расстояние, не будучи уверенными, что он эту дорогу перенесет? Санитарной авиации в Ленинградской области сейчас вообще нет.

Мы здесь делали все, что положено. Лечение мальчика было адекватным его состоянию и было согласовано с областными специалистами. Думали или не думали о сепсисе, те или не те мы делали анализы — это узкомедицинские специфические вопросы, которые я отказываюсь обсуждать. 

Евгения Орешкова, руководитель департамента информации правительства Ленинградской области:

— Расследовать причины гибели Максима Козырева будет специальная комиссия, которую 23 сентября поручил создать губернатор Ленинградской области Валерий Сердюков. В нее войдут представители правоохранительных органов, МЧС, чиновники областных комитетов по здравоохранению, социальной политике, ЖКХ и журналисты (в том числе и «Новой газеты». — Ред.). Первое заседание комиссии, которую возглавит вице-губернатор Ленинградской области Олег Уткин, назначено на 29 сентября.