Когда переходил от одного ее экспоната-документа к другому, все время не покидало личное, ставшее ключом к восприятию всей экспозиции воспоминание. Однажды довелось долго беседовать об атомных делах с человеком, получившим Золотую звезду Героя соцтруда в числе почти сорока других ученых, специалистов, администраторов, удостоенных такой же чести после того, как 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне взорвалось первое советское ядерное устройство РДС-1. Расшифровывали аббревиатуру: «Россия делает сама» (приписывается академику К. Щелкину). Сталину и Берии больше импонировало: «Реактивный двигатель Сталина». На самом деле было просто: «Реактивный двигатель специальный». Впоследствии этот человек вошел в семерку ученых, ставших трижды Героями как раз за создание и укрепление ядерного щита страны (Щелкин тоже был в их числе). Речь о близком друге Курчатова, академике Анатолии Петровиче Александрове. Он рассказывал, как впервые узнал об Урановом проекте.

В начале Великой Отечественной войны лабораторию атомного ядра в ленинградском Физтехе, завом которой был Курчатов, закрыли, сочтя ее не имеющей оборонного значения. Александров, руководивший лабораторией защиты кораблей от магнитных мин, предложил: присоединяйтесь к этому делу. Вместе занимались размагничиванием в осажденном Севастополе. Осенью 42-го, когда Александров только что вернулся в Казань (туда эвакуировали Академию) из Сталинграда, с Волжской флотилии, а Курчатов из Москвы, куда его зачем-то вызывали, Игорь Васильевич сказал: «Есть сведения, что американцы и немцы делают атомное оружие. Будем продолжать работы по ядерной физике. Так что, Анатолиус, присоединяйтесь к этому делу». У Александрова это никак не вязалось с тем, что видел собственными глазами: пылающий Сталинград — насчитал 52 очага крупных пожаров; армады немецких самолетов — по нескольку десятков сразу, одна улетает, другая уже висит над городом; госпиталь, разбомбленный и расстрелянный в упор, трупы во дворе… «Как во время войны такую штуку раскручивать? Это же невозможно!» — «А сказано, чтобы не стесняться, делать любые заказы и немедленно действовать».
Невозможное стало возможным, и работы по Урановому проекту велись даже в блокадном Ленинграде.
Мистическим совпадением мне когда-то казалось то, что в основе рождения атомной бомбы и в имени, присвоенном операции по окружению и разгрому немцев в Сталинграде, ключевым было одно и то же слово — уран. Потом узнал — никакой мистики. П. Судоплатов в своих мемуарах (со ссылкой на Б. Ванникова) пишет: «Сталин так был заворожен мощным разрушительным потенциалом атомной бомбы, что в конце октября 1942 года предложил дать кодовое название плану нашего контрнаступления под Сталинградом — операция «Уран».

Идя на выставку, я полагал: просто физически невозможно на довольно ограниченном демонстрационном пространстве отразить все многочисленные стороны Уранового проекта, в осуществление которого была втянута буквально вся страна. Это и теоретические расчеты. И получение металлического плутония с помощью вывезенных из Германии ученых — один из них есть в упомянутом списке Героев соцтруда. И поиски и добыча урановой руды. И строительство атомных центров не без помощи собственных зэков. И подвиг разведчиков, награжденных за бомбу дважды. Сначала, в августе 49-го,  советскими орденами — тайно. А потом, уже в наши дни, Звездами Героев России — открыто. И сверхсекретные заседания на высшем государственном уровне. И веселые шаржи, сделанные на этих же очень серьезных заседаниях. И сверхльготы отцам Бомбы — «Зисы-110», особняки право их детям учиться в любом вузе страны. А рядом — распоряжение Курчатова отдать его Сталинскую премию одному из детских садов. Предложение безвестного лейтенанта госбезопасности привлечь к созданию атомной бомбы политзека, способного физика Солженицына. И — требование генерала той же госбезопасности отлучить от участия в проекте гениального Ландау, перед войной арестованного НКВД за написание антисоветской листовки. Заявление президента США Трумэна, «рассекречивающее» наш первый ядерный взрыв. И — домысли эмигрантских газет (три бомбы, якобы взорванные на Каспии под личным наблюдением самого Сталина и т. д.), очень напоминающие «сенсационную чепуху некоторых нынешних наших бульварных изданий…

Но организаторы выставки в своем роде тоже сотворили невозможное. У них все-таки получилось емко, документально точно, убедительно, при этом — в строгом элегантном дизайнерском оформлении, документами ответить на главный вопрос: почему и как тогда, в далекие 40-е, удалось сотворить «русское чудо» совершить невозможное. И какие уроки из этого следуют для нас, сегодняшних.

Вот, казалось бы, многие из документов, представленных на выставке, я уже читал. В журнальных и газетных публикациях, воспоминаниях, в томах академических изданий, посвященных Урановому проекту. Содержание письма П. Капицы Сталину против Берии, например, знал еще со времен, когда вместе с помощником Петра Леонидовича П. Рубининым готовил его, тогда еще неизвестные письма для обнародования в «Известиях». Но все равно здесь, на встрече с подлинниками, испытывал чувство первооткрытия. Ибо есть на белом свете магия первоисточников, дающая нам ощущение, чувство сопричастности, осязаемого прикосновения к истории. Такое соприкосновение много стоит в нашей нынешней суматошной сиюминутности.

P.S. В одном из следующих номеров мы расскажем о малоизвестных страницах истории Уранового проекта