Российскому читателю хорошо известны книги американского историка и публициста Стивена Коэна, изданные на русском языке: «Бухарин: политическая биография 1888—1938» (М.: Прогресс, 1989 и 1992); «Провал крестового похода: США и трагедия посткоммунистической России» (М.: АИРО, 2001); «Вопрос вопросов: почему не стало Советского Союза?» (М.: АИРО, 2007).

В своей книге «Долгое возвращение. Жертвы ГУЛАГа после Сталина», вышедшей в издательстве «АИРО-XXI» (в переводе с английского Ирины Давидян), Стивен Коэн на основе многочисленных свидетельств бывших узников сталинских лагерей реконструирует процесс их реабилитации, возвращения и адаптации в советском обществе. «Новая газета» уже публиковала газетную версию одного из фрагментов этой книги, посвященных первой волне возвращения сталинских узников из ГУЛАГа («Новая» №87, 24.11.2008). Сегодня мы предлагаем отрывки из главы, в которой рассказывается об участии возвратившихся узников сталинских лагерей в хрущевской политике десталинизации.

Немногие знают, что при Хрущеве вернувшиеся из ГУЛАГа зэки играли значительную роль в политике. Правда, в отличие от ряда восточноевропейских стран и Китая, в Советском Союзе ни один из деятелей, переживших репрессии и чистки, не вернулся в политическое руководство страны. Об этом позаботился Сталин, уничтожив всех, кто потенциально мог это сделать...

Многие бывшие зэки, однако, вернувшись, сумели занять номенклатурные посты, некоторые даже выбились в начальники. Среди них были маршал Рокоссовский и несколько генералов, Королев, Баев, Борис Сучков, возглавивший Институт мировой литературы, Семен Хейман, занявший аналогичную позицию в Институте экономики, и Борис Бурковский, ставший директором Музея легендарного крейсера «Аврора». В 1970-е годы я часто спрашивал своих знакомых разных профессий, есть ли среди их начальства кто-то, кто сидел при Сталине, и многие отвечали утвердительно.

Но наиболее важную политическую роль играла немногочисленная группа бывших гулаговцев, неожиданно объявившаяся близ центра власти. Все они — прежде всего Ольга Шатуновская, Алексей Снегов и Валентина Пикина — до ГУЛАГа были старыми большевиками, занимавшими различные посты в руководстве партии. Освободившись в 1953—1954 годах, они быстро оказались в числе людей, окруживших Хрущева и его ближайшего соратника в руководстве, Микояна. (Их близость к двум лидерам слегка ослабила сопротивление, которое оказывали приему «возвращенцев» бюрократы низовых звеньев, а некоторые чиновники среднего звена даже надеялись влиять через них на Хрущева.) За глаза их называли «хрущевские зэки», что звучало подчас уважительно, но в то же время — не без издевки.

Было очевидно, что Хрущев с Микояном доверяют этим недавно освободившимся жертвам террора больше, чем сталинистам, которые продолжали доминировать в партийно-государственном аппарате. Шатуновская и Пикина вскоре заняли должности в КПК — Комитете партийного контроля ЦК, главном юридическом органе партии, осуществлявшем надзор за процессом реабилитации. Снегов и еще один «возвращенец», Евсей Ширвиндт, оказались в руководстве Министерства внутренних дел, которому подчинялся ГУЛАГ, а Александр Тодорский, бывший до лагеря офицером, получил звание генерал-лейтенанта и брошен на реабилитацию военных жертв сталинского террора.

Самыми влиятельными и активными среди «хрущевских зэков» были Шатуновская и Снегов. Эти двое, как позже вспоминали сыновья Хрущева и Микояна, «открыли глаза» обоим лидерам на все ужасы сталинского террора и помогли убедить нового генсека выступить на ХХ съезде с его исторической антисталинской речью. Своей деятельностью Шатуновская и Снегов способствовали освобождению миллионов жертв: они убедили руководителей партии немедленно освободить ссыльных, находившихся на «вечном поселении», и послать «разгрузочные» комиссии в лагеря.

Изобличение преступлений сталинской эпохи не раз за десять лет приводило Хрущева к конфликтам с влиятельными оппонентами, и всегда определенную роль в них играли его зэки. Когда он инициировал судебные процессы над Берией и другими руководителями сталинской госбезопасности (большая часть их пришлась на 1953—1955 годы), выжившие жертвы предстали перед судом, чтобы дать показания. Когда он готовил свою политическую бомбу, взорвавшуюся на ХХ съезде, он позаботился о том, чтобы в зале среди почти 1500 делегатов оказались заметными около сотни освобожденных зэков. Когда в 1957 году он шел на открытое столкновение в ЦК с нераскаявшимися сталинистами: Молотовым, Кагановичем, Маленковым и Ворошиловым — Шатуновская и Снегов снабдили его свидетельствами их соучастия в сталинских преступлениях. Когда Хрущев пошел в публичное наступление на упорно не желавший сдаваться культ Сталина, убрав в 1961 году тело деспота из Мавзолея, еще одна бывшая жертва, Дора Лазуркина, внесла соответствующую резолюцию на заседании съезда. А чтобы развенчать миф о сталинском ГУЛАГе как об «исправительных работах», Хрущев обеспечил публикацию солженицынского «Ивана Денисовича» — неприкрашенный рассказ бывшего зэка о жизни в лагере.

Вернувшиеся из лагерей бывшие репрессированные способствовали десталинизации еще в одном важном отношении. Споры вокруг прошлого часто становятся горючим материалом для политики, но редко этот процесс достигал такого накала, как в 1950—1960-е (и затем в конце 1980-х годов). Сталинская эпоха для большинства советских граждан была все еще «живой историей», и их понимание эпохи определялось десятилетиями самопожертвования и фальшивой официальной историей, которая держалась на цензуре и непрекращающихся репрессиях. <…>

Одновременное, пусть и молчаливое, возвращение такого количества сталинских жертв было неопровержимым свидетельством параллельного существования наряду с историей великих побед истории не менее великих преступлений. Да и не все из возвратившихся хранили молчание. Как и предвидел Хрущев, они рассказывали «родственникам, знакомым, друзьям, товарищам, как все было». (Так, по свидетельству ныне покойного историка Виктора Данилова, тепло принявшего «возвращенцев», к ним в академический Институт отечественной истории из лагерей вернулись 10—12 человек, которые открыто говорили о том, что пережили.)

Подобно жертвам Холокоста, многие из тех, кто пережил сталинские лагеря, писали мемуары о ГУЛАГе, потому что считали, что «это не должно повториться» (как озаглавил свою рукопись Сурен Газарян), в том числе Евгения Гинзбург, Копелев, Разгон, Гнедин и Байтальский. Другие становились сами себе историками. Будучи официально причастной к расследованию сталинских преступлений, Шатуновская собрала собственную коллекцию документов и интервью, которыми исследователи пользуются и по сей день. Излюбленная тема Снегова — «Сталин против Ленина» — заставила его искать пути в закрытые архивы и ездить по стране, выступая со страстными лекциями. Тем же занимались генерал Тодорский и <партийный деятель> Мильчаков. <…>

Бывшим палачам, особенно тем, кто все еще занимал высокие посты, было что терять. (Каганович возмущался, что Хрущев предлагает, чтобы «бывшие каторжники судили нас», — реакция вполне объяснимая, если учесть, что в КПК его, Маленкова и Молотова о делах прошлого опрашивала лично Шатуновская.) Угроза нависла не только над ближайшими сподвижниками Сталина — теми, кто подписывал расстрельные списки, но и над множеством менее значимых фигур с пятнами крови на биографии, такими, например, как первый постсталинский глава КГБ Иван Серов или будущий главный идеолог партии Михаил Суслов. <…>

Когда в 1953—1955 годах одни сталинские преемники судили и казнили других («бериевскую банду»), они попытались максимально сузить дело. Судебные заседания были закрытыми, Берия был фальшиво обвинен в предательстве и шпионаже, и его преступления объявлены делом исключительно его рук, к которым прочие наследники Сталина отношения не имеют. Но даже тогда, по крайней мере в одном случае, обвинение в «преступлениях против человечности» было выдвинуто. В 1956 году отклики на доклад Хрущева на ХХ съезде показали, что эта проблема готова была вот-вот выйти на поверхность. На партийных собраниях в низовых организациях звучали (тут же пресекаемые) вопросы об ответственности всего руководства за то, что произошло.

На пленуме ЦК в июне 1957 года Хрущев и его сторонники устроили своего рода процесс над Молотовым, Маленковым и Кагановичем. Цитируя шокирующие документы, добытые Шатуновской и другими, они обвинили Молотова и Кагановича в том, что те наряду со Сталиным несут ответственность за 1,5 миллиона арестов, совершенных только в 1937 и 1938 годах, и лично санкционировали в этот период 38 679 смертных приговоров — 3167 в один из дней. Собственноручно подписанные ими кровожадные приказы зачитывались вслух: «…Всех к расстрелу… Мерзавцу, сволочи… одна кара — смертная казнь».

Казалось, близится советский Нюрнберг. Когда обвиняемые, защищаясь, попытались представить свои действия как «ошибки», их громко поправили: «Преступления!». «Во главе нашей партии, — возмущался один член ЦК, — сколько-то лет стояли и руководили люди, которые являются убийцами, которых нужно посадить на скамью подсудимых». Все, однако, закончилось тем, что Молотов, Маленков и Каганович были всего лишь выведены из состава президиума и из членов ЦК и отправлены на незначительные должности подальше от Москвы.

«Хрущевские зэки» умоляли лидера не останавливаться и привлечь к суду или по-иному наказать гораздо большее число людей. Хрущев же не хотел «Варфоломеевских ночей», как он это называл, и не хотел, без сомнения, по нескольким причинам. Он сам подписывал расстрельные списки («У меня руки по локоть в крови», — признавался пенсионер Хрущев). К тому же, хотя он и был теперь верховным лидером, он оставался уязвимым и не имел достаточной опоры в верхах. Наконец, как пересказывали другие его собственное объяснение, пришлось бы «отправить в заключение больше людей, чем освободилось при реабилитациях».

Однако в октябре 1961 года Хрущев пошел даже дальше. На XXII съезде партии он и его сторонники не только существенно расширили, по сравнению с 1956—1957 годами, объем разоблачений и обвинений, но и представили их публично. Впервые на страницах газет и в радиорепортажах, информировавших советских людей о работе съезда, прозвучали слова о «чудовищных преступлениях» и необходимости восстановления «исторической справедливости», а также шокирующие рассказы об арестах, пытках и убийствах, происходивших при Сталине по всей стране.

Съезд был пусть и временной, но победой «хрущевских зэков». Своим радикализованным антисталинизмом он был обязан отчасти им. Более того, в процессе подготовки к съезду Хрущев создал так называемую комиссию Шверника, чья работа стала первой попыткой «всесторонне разобраться» в темных делах 1930-х годов. Гулаговские «возвращенцы», особенно Шатуновская, играли ведущую роль в следственной работе комиссии, которая пришла к выводу, что эти трагические события были спланированы Сталиным с целью запустить массовый террор. Накануне съезда Шатуновская передала Хрущеву предварительный отчет, основанный на «многочисленных документах», которые он цитировал в своем докладе. Когда он читал этот отчет, рассказывала Шатуновская, «он плакал».

Читайте в одном из ближайших номеров «Новой»:  «Памяти Ольги Шатуновской». Текст Григория Померанца