Сейчас мне 89, тогда было чуть за двадцать. Ушел на войну с четвертого курса Ленинградского поли¬технического института.

В наступательных Синявинских операциях — с осени 1941-го. Все они, кроме последней, прорвавшей блокаду (маршал Говоров оказался профессиональным военным), развивались по одному сценарию: наш прорыв — немецкие клещи — окружение — гибель.

Я был шофером, потом танкистом, потом — электромехаником роты технического обеспечения. В сентябре 42-го, когда начиналось окружение,вырвался на подбитом танке КВ.

Разумеется, до этого его пришлось починить. Можно было бросить людей, но не танк, пусть и подбитый. За это — трибунал и расстрел.

Потом у историка Второй мировой немецкого генерала Типельштирха прочитал, что в операции по снятию блокады участвовало 500 танков. А у нас и в начале-то было 150, включая легкие танки Т-60 и Т-70.

У них был автомобильный мотор на бензине. И горели они, как свечи. Про них сочинили такое: «Танк жу-жу — на страх врагу и на смерть э-ки-па-жу!..» Почему «жу-жу»? Потому что на мягком грунте этот танк с места мог тронуться только скачком, взревев на предельных оборотах. А 500 танков это потому, что мы свои подбитые танки по ночам вытаскивали и чинили.

Почему мы не хоронили убитых товарищей? Считалось, что, во-первых, это отвлекает от наступления, а, во-вторых, снижает боевой дух.

Ранеными и убитыми занимались те, кто шел после нас.

Но часто после нас никто не шел.

Мое мнение о мусорной свалке: нынешние власти Петербурга совершают преступление; такое решение могут принять только люди, ничего не чувствующие и ничего не понимающие.

Наша справка. Мохов Ростислав Михайлович, рядовой, в мае 1945-го был в Берлине. На Волховском и Ленинградском фронтах награжден медалью «За боевые заслуги» и четырьмя медалями «За отвагу». В Германии — орденом Красной Звезды и орденом Отечественной войны II степени.