Общество / Выпуск № 16 от 14 февраля 2014

74225 Даниил ГРАНИН: «Остервенение и русский Бог»

Автор романов «Зубр» и «Мой лейтенант» — о блокаде и переписывании истории, о долголетии и любви, о совести и интеллекте

12.02.2014
Даниил Гранин. Фото: «Новая газета»
 

Гранин принял в своем кабинете Дмитрия Муратова, петербургского собкора «Новой» Нину Петлянову и меня. Писателя сейчас, особенно после годовщины снятия Блокады и поездки в Бундестаг, буквально рвут на части, но он нашел время для разговора — не только потому, что читает «Новую» и пишет в нее, а потому, что хочет вслух сформулировать некоторые вещи. И проще, видимо, сформулировать их в разговоре с теми, кто заведомо не будет придыхать и поддакивать.

 

— Даниил Александрович, вы никогда не задавались вопросом — для чего вам подарено такое долголетие, какая тайная миссия на вас возложена?

— Никогда. И больше того — думаю, оно мне только потому и подарено, что я этим вопросом не задаюсь. Всю свою жизнь после войны — такая уж это была война — я расцениваю как приз в лотерее, невероятную удачу, доставшуюся почти без шанса. Разумеется, с известного возраста начинаешь собственную жизнь рассматривать как отдельный сюжет, ищешь в нем смысл — и, как правило, находишь. И в своей я его нахожу, но вам не скажу.

 

Капитуляция никого бы не спасла

— Вы читали книгу Николая Никулина «Воспоминания о войне» (книга историка искусств Николая Никулина, 30 лет пролежавшая «в столе». Ред.)?

— Конечно. Это книга выдающаяся, откровенная и страшная, и я не принимаю частых претензий к ней — о том, что в ней есть только трагедия войны и нет подвига. А то, что Никулин в этих условиях воевал, выжил, запомнил, написал, — не подвиг? Вообще вопрос о том, что спасло Россию во время войны, сформулировал еще Пушкин, предложив на выбор, как в тесте, четыре варианта: остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог. Есть первые четыре строчки от строфы, остальные десять утрачены, и что выбрал он сам — мы не знаем. Но думаю, что все эти факторы сработали вместе: лично у меня ощущение чуда было в декабре сорок первого, когда оказалось, что немцев гнать можно. Когда они отступили от Москвы. Остервенение — да, безусловно; его ведь не было вначале. Рискну сказать, что до сентября сорок первого мы были разоружены — не в смысле техники, с которой все обстояло из рук вон плохо, а в смысле недостатка этой самой ненависти. О фашизме не было адекватного представления — не только потому, что после договора о ненападении критика гитлеризма вообще исчезла из газет, а потому, что сам фашизм ведь явление до некоторой степени иррациональное, за гранью человеческих представлений. Советский Союз мог быть сколь угодно жесток, но до таких степеней расчеловечивания не доходил, и главное — не говорил о них с такой запредельной откровенностью. Лично моя ненависть началась с первого пленного немца, фашистского летчика. Нас больше всего тогда поразило, что он о нас, славянах, говорил сострадательно. «Ну, что вы можете сделать? Против кого лезете? У вас сортиры на улицах» — и прочая, прочая, о русском дискомфорте, об отсутствующем быте, о непролазном невежестве... Это именно был монолог человека о животных, брезгливый — и эта брезгливость решила дело.

— Как вы с ним поступили?

— Отправили в штаб, у нас бессудные расправы не практиковались. Но остервенение — началось, да; и конечно, я не стану отрицать чудо. Русский Бог являет себя в истории часто и разнообразно. У него своеобразная этика, но своих он не бросает. Я даже неожиданную вещь сейчас скажу — хоть меня и считают атеистом, но истинная-то вера, думаю, живет как раз в уме атеиста. Верующий, как правило, просит — я не скажу, что его вера корыстна, но она во многом зависит от внешних обстоятельств. Атеист обращается к Богу только в крайние, предельные минуты, когда ничто больше не спасает; в последнем отчаянии.

На фронте, как вы знаете, атеистов не было.

И эта вера мне симпатичнее, по-человечески понятнее, чем публичные покаяния или публичные мольбы.

И Гитлер — я не знаю, в какой степени он был искренним оккультистом, а в какой просто верил в собственную удачу, — он к Ленинграду относился не вполне рационально. Думаю — и знакомство с множеством дневников, аналитических работ и мемуаров меня в этой мысли укрепило, — что у него не было окончательного плана относительно Ленинграда. Первоначальное намерение было, конечно, сравнять город с землей, поскольку именно отсюда все началось — и петровская цивилизация, и ленинская революция, а к Ленину у него была ненависть физиологическая. Потом он понял, что город слишком велик, что истребить его до конца не получится физически. Есть версия, что он не отдавал приказ захватить город, фактически открытый, потому что на улицах не смогли бы маневрировать танки. А потом, вероятно, понадеялся на голод и деморализацию населения, оставшегося в лютейшие морозы без еды, тепла, канализации, транспорта... Он и жаждал его захватить, и не решался на это до конца. Я склонен думать, что судьба войны решилась в первую зиму — когда не пустили немцев к Москве и когда выстоял Ленинград. Потому что потеря Москвы и Ленинграда — даже притом что оставался еще огромный Урал и вся Сибирь — была бы смертельна; даже после победы это была бы уже не та страна.

— Когда появился сам термин «блокада»?

— Только после ее снятия. До 1944 года говорили — «окружение». У Инбер в «Пулковском меридиане» единственный раз упоминаются «блокадные зимы» — в главе, написанной уже после прорыва. У Берггольц в «Ленинградском дневнике» — насколько я помню, нигде. Город-крепость, осада — да. И это, конечно, более мобилизующее обозначение.

— Вы сказали, что город до октября был фактически открыт для немецкого наступления?

— Да, я это повторяю с 17 сентября 1941 года. Мы уходили из Пушкина, там в парке были немцы. Я дошел до трамвайного кольца на окраине Ленинграда и сел в трамвай. Поехал домой. Потом пришел в штаб народного ополчения — он был в Мариинском дворце — и сказал там: город открыт, надо меры принимать. Мне сказали, что за панические разговоры мне положен трибунал. Я больше боялся сдачи города, чем трибунала, и сказал, что готов туда идти. Мне указали комнату наверху, там никого не было, я сел около нее ждать, заснул...

— Гротеск какой-то жуткий.

— Тогда много было таких гротесков. Только потом я узнал, что именно в это время был от Гитлера окончательный приказ — в город не входить. Из дневников Франца Гальдера, начальника Генштаба сухопутных войск, известно, что колебания и споры продолжались до двадцатых чисел сентября. В конце концов Гитлер избрал именно блокадный вариант: осадить, уморить голодом. А пока они медлили, Жуков начал организовывать оборону. У них еще, кстати, был первоначальный вариант взять Ленинград руками финнов, но финны не пошли дальше прежней границы. Отказались от штурма. А своих немцы берегли. Они два года ждали капитуляции Ленинграда. После чего предполагалось всех евреев и коммунистов в городе уничтожить, женщин вывезти на Восток, мужчин переписать и сформировать трудармию.

— То есть капитуляция не только никого не спасла бы, но...

— Да, по ее результатам все оказалось бы еще страшней — плюс, конечно, бесчестье. Вот почему я не принимаю саму формулировку этого пресловутого вопроса — но нельзя не признать, что в городе такие разговоры ходили. Именно в силу неосведомленности. Как же, немцы, культурная нация... Вообще нельзя бороться с идеологическими разногласиями путем запрета. Это абсурд. И разгонять, закрывать телевизионный канал за такой вопрос — этого ни в коем случае нельзя. Просто потому, что новое обсуждение вопроса привело к потоку важных публикаций. Я не могу понять: они что, хотят полного единомыслия? Но этого и в советское время не было...

 

Прошлое не может возразить

— Почему сейчас — даже по открытию Олимпиады это видно — воцарился такой культ прошлого? Есть еще некие размытые версии светлого будущего, но картины настоящего вовсе нет...

— Это как раз просто: прошлым легче всего манипулировать, оно не может возразить. Будущее, казалось бы, еще доступнее — но чтобы его рисовать, надо иметь какую-никакую концепцию, картинку в голове. А настоящее — факты, они упрямы, и ими принято вообще пренебрегать: все российские власти перерисовывали прошлое и соблазняли будущим. Настоящее считалось кратковременным промежутком, который надо просто прожить. Отсюда пренебрежение к элементарному, к человеческой жизни в частности. Этот советский романтизм и в нас сидел: я пошел записываться в ополчение, хотя была у меня бронь, был танковый завод, я долго доказывал, что только что окончил институт и еще ничего не произвожу... Война казалась быстротечной, непредставимо было — как это без нас?

И я понимаю людей, которые переписывают это прошлое, раскрашивают его всячески: ныне мы остались с очень страшной картиной мира. Это-то и есть самое ужасное: перед нами выжженная земля и трухлявые на ней пни. А почему это так? Потому что в российской истории, увы, совершенно некого любить. Я могу понять людей, любящих Черчилля, — именно по-человечески. В его личности есть пространство человеческого, которое как раз и позволяет как-то себя с ним, реальным, соотнести. Или де Голль, которого я тоже могу полюбить. Но совершенно не представляю, как можно любить Сталина.

— А многие представляют.

— Это другое. Они его не любят. Поговорить о величии, пожалеть о мощи — это да; но это не любовь к Сталину-человеку. Он ее исключает, отталкивает.

— А Петр? А Ленин?

— Я написал о Петре книгу, но это не значит, что я его понял. Для меня он бесконечно обаятельная фигура — в том числе потому, что он еще и великий естествоиспытатель. Но любить Петра? Петра-человека я и представить не могу. Что до Ленина — в нем слишком много отталкивающих черт, и прежде всего безумная мстительность. Ведь почему он с такой силой вытаптывал в России любые ростки демократии? Кто мешал, в конце концов, после революции вместо прежней империи построить хоть сколько-то демократическое государство? Но Ленин люто ненавидел демократию, поскольку в Европе жил униженным, полунищим изгнанником: он любой ценой хотел избежать европейских принципов здесь. Я где-то могу даже понять, представить, какими глазами он смотрел на тот же британский парламент... Но как можно этого страшно озлобленного человека любить — не постигаю.

— Некоторые любят Путина.

— Он тоже отталкивает любовь, он слишком недоверчив, в чем-то и жестокий, с убеждениями, конечно, со своей картиной мира... Я его давно знаю, он всегда был таким — не особенно человечным, это принцип. Правда, в последнем разговоре он, может быть, оттаял... и то не убежден.

— А о чем вы говорили с ним?

— Я — о том, что мне известно и доступно: о судьбах библиотек. Все-таки это для многих последние очаги культуры, они должны превращаться в современные центры, это долгая работа — вот о них.

 

Из завышенных требований к человеку рождаются массовые убийства

— Ваши любимые герои — физики-шестидесятники, о них написаны самые радостные ваши книги. Что с ними случилось потом, почему они позволили отнять свободу у себя — и у всех?

— Так ли уж много они могли? Они сделали, что от них требовалось, — придумали бомбу, на чем, кстати, сильно продвинули науку, и я сейчас, может быть, многих восстановлю против себя, но я инженер и понимаю, что это великая физика. Превосходная физика, вне зависимости от результата! Ну вот, и эту бомбу они сделали, а дальше можно было с их мнениями не считаться. Это, собственно, и мучило Сахарова — он предлагал дельные, спасительные вещи, а его никто слушать не хотел. Значительную их часть вытолкнули в диссиденты... а не менее значительная часть спокойно себе продолжала работать, не обращая внимания на слом времен. Физика — всегда физика, и не станете же вы утверждать, что совесть напрямую увязана с интеллектом...

— Как раз это и стану. Совесть, по-моему, функция от интеллекта, от воображения — способность представить себе чужую муку... себя на чужом месте...

— Совесть никак с интеллектом не связана, потому что интеллект как раз ищет спасения от нее. Он не желает признавать своей вины, выдумывает увертки, иногда очень убедительные. Но вот откуда берется совесть, сам феномен стыда? Я этого не понимаю, и если бы знал, как это воспитывается, — литература стала бы простым делом.

— У вас в «Однофамильце» герой поставил не на того руководителя и был низринут вместе с ним. А когда стал предъявлять претензии, рассказывая, что вместе с убитым царем погибает ни в чем не повинный кучер, — ему резонно возражают: не вози царя. Вы, конечно, видите, что многие сегодняшние фавориты тоже будут низринуты. Надо ли прощать то, что они сегодня творят?

— Всех этих людей надо простить.

— Ой ли?

— Таково мое убеждение. Не надо предъявлять к ним сверхтребования — к себе можно, к ним нельзя. Я за то, чтобы вместо мести торжествовало милосердие. Милосердие, в общем, определяется для меня двумя вещами, я по ним безошибочно его отличаю от корысти или иной конъюнктуры... Во-первых, оно не мстит, сама идея мести задним числом — когда можно — ему совершенно чужда. А во-вторых, оно стремится к анонимности. В Италии с XIII века действует общество Misericordia — помогает больным, нищим, несправедливо угнетаемым, и у них был принцип: всегда появляться в масках. Чтобы ни малейшая корысть не могла проникнуть в их побудительные мотивы. А в России — я хорошо это помню еще с детства, во многих избах был желоб, чтобы подать нищему хлеба или печеной картошки. «Чтоб нищий не стыдился, хозяин не гордился» — так говорили.

— Но вас-то не прощают. Вы наверняка прочли «Гадюшник» Михаила Золотоносова — о быте Ленинградской писательской организации.

— Просмотрел. Ну и что? Моя совесть — мое собственное дело. Я был единственным, кто на секретариате Союза воздержался при голосовании об исключении Солженицына. На меня стали давить, чтобы я присоединился. Угрожали всячески. Я понял, что себя погублю, а Солженицына не спасу, — и присоединился, и не раскаиваюсь. Есть ситуации, где отступать невозможно: я их для себя определил и в них не отступал. А говорить о святости... святых нет. И это, в общем, опасное заблуждение — что бывают люди, которым не в чем каяться. Я против идеализации, героизации — чужой или собственной. Из завышенных требований к человеку рождаются все массовые убийства.

 

Жизнь стала фрагментарна, как программа новостей

— Помните, была у вас ранняя фантастическая повесть «Место для памятника»? Почему вы больше не обращаетесь к фантастике?

— Да мне кажется, что она в последнее время слишком оторвалась от жизни, перестала давать ответы. Она хороша как разовый прием. Боюсь, документальная литература — та же история жизни Тимофеева-Ресовского — фантастичней всего, что я могу придумать.

— У вас в последнее время появилась новая манера — фрагментированная, дискретная проза: может, это и есть нарратив будущего?

— Она именно дискретная, да, поскольку дискретна жизнь. Она стала сегодня фрагментарна, как программа новостей: пять минут про Олимпиаду, три про Италию, две про Америку... Первым это стал делать Розанов, поняв, что человек распадается; потом Катаев, и это были лучшие его сочинения. И я сейчас пытаюсь — именно потому, что цельная концепция человека сейчас почти невозможна. Или, по крайней мере, нужна гораздо большая дистанция, чтобы этого человека увидеть. Но здесь есть страшный соблазн, падение в человека как в бездну, отказ от структуры, если угодно. Я за то, чтобы при всей фрагментарности видеть целое, иметь его в виду. Потому что человек — это всегда четкий узор биографии, предназначение, отрицать его странно.

— Вы сильно изменились с возрастом?

— Значительно, да. Я стал слабее... и лучше. Это трудно понять, но попробую сформулировать. Слабее в том смысле, что я меньше могу сопротивляться жизни. В молодости я был злее, упрямее, старался сопротивляться тому, что жизнь из меня делает... Сейчас не сопротивляюсь. И, разумеется, меньше боюсь. И лучше понимаю, что главной ценностью в жизни была и остается любовь, прежде всего любовь семьи... Я покойную жену довольно много огорчал, и жили мы сложно. А вспоминается наша жизнь как самое большое счастье. Пока тебя любят — все переносимо, мудрей этой мудрости никто никогда не выдумает.

 




82 комментария

2
Владимир Сверидов , 12 февраля 2014 в 19:45
" «Ну, что вы можете сделать? Против кого лезете? У вас сортиры на улицах» — и прочая, прочая, о русском дискомфорте, об отсутствующем быте, о непролазном невежестве... Это именно был монолог человека о животных, брезгливый — и эта брезгливость решила дело."

Возможно это так же решило дело, т.е.победили фашистов. Только сортиры на улице, русский дискомфорт, отсутствующий быт и непралазное невежество остались и никто их не победил.Не получилось.
В отличии от Германии , где , например, оправдание фашизма это срок, в России геноцид Сталина и К против собственного народа в 30-х годах у многих связан со словом было "НАДО" и даётся полное оправдание.
Да и сортиров на улице в этой Германии даже после капитуляции до сих пор нет.И паёк бывшие солдаты верхмата присылали нашим фронтовикам в начале 90-х, после 45 лет победы.Вот ведь хрень какая.
1
maksim энский , 12 февраля 2014 в 22:06
вы сильно идеализируете германию! в маленьких курортных городках хорошо, а вот в больших промышленных центрах - и сортиры на улице стоят (чаще не очень чистые), и писсуары, да и просто под дерево в парке писают на глазах у всех, и ничего, там так принято (цивилизация же)! и грязи в сортирах предостаточно! а уж в субботу на утро картина иногда просто потрясная - и пьянь на скамьях спит, и битое стекло, и бутылки...
3
Татьяна Конышева , 12 февраля 2014 в 23:36
А я не видела такую Германию, что вы описали. Живу здесь 10 лет.
3
Vladimir Kuchinskiy , 13 февраля 2014 в 13:40
И я невидел такую Германию, такую Францию, такую Испанию, Такую Эстонию, Такую Швецию,
Люди в этих странах любят свой город, свой поселок. На острове Гран Канария, в глубинке, в малюсеньком горном поселке - идеальная чистота и порядок.

Ну ПОЧЕМУ же мы такие? Злобные, грязные, безразличные, жадные, ? Когда это началось? И кончится - ли?
4
Alex Freeman , 13 февраля 2014 в 13:49
А я видел. В Дюссельдорфе был в командировке. Иду мимо вокзала, стоит паренек лет 23, писает у всех на виду под куст вокзальный. Когда я мимо проходил, он дела свои закончил повернулся ко мне и на чистом русском спросил "Чувак, закурить не будет, а?".
1
Alex Freeman , 13 февраля 2014 в 13:49
Добавлю, это в 2011 году, осенью было.
1
Ольга Буянова , 13 февраля 2014 в 19:15
+++:)))
2
New Man , 12 февраля 2014 в 23:03
Просто у нас ненависть друг к другу, в генах прошита. Сначала, во времена словеней, полян, древлян, кривичей, предки наши мочили друг друга, пока сами не выдержали и не позвали варягов (!), чтобы те ими правили. Пришел варяг Рюрик и объединил племена славян. Потом была опричнина и опять наши предки мочили друг друга. До середины 19 века (!) у нас было рабство, когда одна часть народа издевалась над другой. Потом сталинский террор, когда друг на друга все строчили кляюзы. Теперь вот новое время, и опять все друг друга ненавидят - но откуда у нас взяться другой модели поведения, если на Руси другого и не знали? Имхо еще не одно столетие пройдет, прежде чем мы помиримся друг с другом и научимся уважать ближнего своего, а тогда и сортиры, и быт наладится.
1
Владимир Сверидов , 13 февраля 2014 в 18:21
maksim энский, 12 февраль 2014 в 22:06
Татьяна Конышева, 12 февраль 2014 в 23:36
Vladimir Kuchinskiy, 13 февраль 2014 в 13:40
Alex Freeman, 13 февраль 2014 в 13:49

Вы все ухватились за тему "сортир на улице". Есть такое в Германии или нет. Я понимаю , что эта тема важная( без всяких смешков, поскольку сортиры кое-что действительно характеризуют), но а как про " о русском дискомфорте, об отсутствующем быте, о непролазном невежестве..."?
Ведь не сумели победить это в России в отличии от той же Германии. Вот ведь хрень какая(с)
2
Vladimir Kuchinskiy , 13 февраля 2014 в 19:13
Да, тезка, тема быта и невежества, проблема безопасного гуляния детей вечером в городском парке, проблема общественого сознания в самом неприметном городишке или деревне - это серьезное поле для сравнений.
В маленьких городах России, если уже нечем заняться, а малый, семейный бизнесочек просто невозможен, людьми овладевает озлобленность. И эта озлобленность перетекает в более крупные поселения. Плюс к этом активнейшее продвижение наркотиков, которые порождают изменение психики. Плюс бузудержная ложь почти всех СМИ. Чекисты знаю, что делают. Им население мешает. Население это подсознательно чувствует и озлобляется еще больше. Спираль раскручивается.
В этой атмосфере нет места школьному образованию и воспитанию нормальных человеческих качеств. Нет места фанатичному служению науке. Мало места правде и много - лжи.
Вот они - отличия.
И к русским зреет и ширится брезгливость и презрение. И это уже быстро не изменишь.
3
Gin Old Tom , 14 февраля 2014 в 16:21
власти выгодно, когда агрессия населения направлена на другую часть населения.. хоть каждый на каждого, им плевать.. это канализирует процесс.. правда, в случае чего, ждать цивилизованного гуманного подхода к своим особам начальничкам уж не придется..
-2
Елховка Самарская , 13 февраля 2014 в 17:16
«Ну, что вы можете сделать? Против кого лезете? У вас сортиры на улицах» — и прочая, прочая, о русском дискомфорте, об отсутствующем быте, о непролазном невежестве... Это именно был монолог человека о животных, брезгливый — и эта брезгливость решила дело".
Поразительно, но именно такую брезгливость по отношению к "быдлу" (к массам российского народа) очень часто проявляет либеральная так называемая "интеллигенция". Имён называть не буду, но как часто в их писаниях и высказываниях чувствуется тот же самый людоедский дух. Высшая раса...
1
Владимир Сверидов , 13 февраля 2014 в 18:27
Люди холопского звания - сущие псы иногда (это по Некрасову).
1
Alice Rauha , 14 февраля 2014 в 13:43
+1
2
Gin Old Tom , 14 февраля 2014 в 16:23
а вы, надо полагать, быдло любите.. старые бальные платья, небось, крестьянкам дарите.. благородно!
2
Елховка Самарская , 14 февраля 2014 в 17:01
Gin Old Tom !
Не люблю. Бальных платьев никогда не имела. Дарить нечего, сама из нищих по нынешним меркам.
Но хорошо знаю, что никто не родится "быдлом". Угнетение - экономическое, политическое и идеологическое - отнюдь не способствует духовному и культурному развитию масс. Вот отсюда и "быдло".
Но, господа! Страшитесь, когда терпению "быдла" придет конец.
0
Анатолий Клименский , 15 февраля 2014 в 14:25
От рук восставших угнетенных, первыми, как правило, гибнут их добросердечные защитники...
3
Степан М :) , 15 февраля 2014 в 01:39
Гранин - матёрый человечище! Такой ясный ум в его возрасте, колоссальная мудрость, всепрощение даже к откровенным сволочам...
Пора перечитывать.
1
Геннадий Курочкин , 12 февраля 2014 в 20:03
Владимир Сверидов, 12 февраль 2014 в 19:45
"Да и сортиров на улице в этой Германии даже после капитуляции до сих пор нет" -- есть, и много! Что ж вы немцев за людей не считаете?
0
Владимир Сверидов , 12 февраля 2014 в 20:29
Геннадий Курочкин, 12 февраль 2014 в 20:03
Как бы вам было не жаль , но туалетов типа сортир на улице в Германии нет.
Видимо мочить некого потому и не построили. Как нет и прочих перечисленных выше атрибутов.
2
Роман Скибневский , 12 февраля 2014 в 20:16
"...опасное заблуждение — что бывают люди, которым не в чем каяться."
Великий мудрец Даниил Гранин. Он и сам уже давно - ЗУБР...
1
Владимир Сверидов , 13 февраля 2014 в 18:37
Об отношении к Бродскому:
Выступили: тт. Прокофьев, Браун, Капица, Дмитревский, Чепуров, Кукушкин, Азаров, Абрамкин, Брыкин, Федоренко, ГРАНИН, Шейкин, Новиков, Подзелинский, Ходза, Шестинский и единогласно ре­шили:

<1>. В категорической форме согласиться с мнением прокурора о предании общественному суду И.Бродского. Имея в виду антисоветские высказывания Бродского и некоторых его единомысленни­ков (так! – М.З.), просить Прокурора возбудить против Бродского и его «друзей» уголовное дело.

2. Просить Горком ВЛКСМ вместе с Лен. Отделением Союза писателей ознакомиться с деятель­ностью кафе поэтов.

3. Считать совершенно своевременным и правильным выступление «Вечернего Ленинграда» со статьёй «Окололитературный трутень».

4. Поручить выступить на общественном суде тт.: Н.Л. Брауна, В.В. Торопыгина, А.П. Эльяшевича и О.Н. Шестинского»

(ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 464. Л. 232 – 233).

Вам всё понятно или как всегда?
0
Анатолий Клименский , 12 февраля 2014 в 20:30
Писатель Гранин - хороший человек и плохой продукт. Как все т.н. "шестидесятники"...
1
Сережа Шабанов , 12 февраля 2014 в 20:40
Это степень, это градус. Как выражаются спортивные комментаторы - автогол.
-2
Viktor Nazarov , 12 февраля 2014 в 23:41
Клименскому : Анатолий, совершенно не понял Вашей ремарки : то, что Грапнин хороший человек - согласен безусловно ; но вот что Вы подразумевали под "плохим продуктом"?
...Я и сам недоумеваю : как человек, пронзительно говоривший в бундестаге
о блокадной трагедии и и скорбном подвиге своего народа , мог в интервью оправдать это сволочное ёрничество на известном сейчас всем телеканале ?
2
Елховка Самарская , 13 февраля 2014 в 17:08
Виктору Назарову
Да ведь он и сам признался, что стал податливее. Но, слава богу, признаёт объективную истину: город невозможно было сдать, даже если бы власти и приняли такое решение.
Посмотрите "Запретные дневники" О. Берггольц. Ненавидит фашистов, но ненавидит и власти, подчеркивая, что "настоящие люди" уничтожены, а к власти пришли "кадры помёта 37-38 годов". Они не голодали, и продолжали душить ленинградцев дополнительно к обстрелам, голоду, холоду, смертям.
Но если бы эти власти с осени 41-го предложили ленинградцам город сдать, -
- их бы возненавидели ещё больше.
И никто ведь не знал, какую придется заплатить цену.
Вина властей не в том, что не сдали город, а в том, что прошляпили возможность обороны и выживания. Бюрократия есть бюрократия везде и всюду. Хоть "советская", хоть какая.
-2
Viktor Nazarov , 13 февраля 2014 в 21:49
...Ну если только из уважения к прожитым годам простить ему эту "податливость"...
...А вот я, как и уважаемая Вами (и мной, кстати, тоже) Ольга Берггольц, ненавижу обоих - и нынешнюю власть, и этих сволочей из "Дождя", потными и грязными ручонками пытавшихся залапать светлую память защитников города. Вторых ненавижу более, поскольку они целью своей жизни видят себя на месте первых - и уже сейчас хотят жрать хорошо и жить красиво, никакой пользы окружающему миру при этом не принося.
Но в "обличительные истерики" не впадаю и дырок для наград от власти в мундире не прокалываю - соблюдаю благотворный для организма "баланс интересов". Поэтому то, что у Вас после "податливее" - это уже лишнее...
0
Анатолий Клименский , 13 февраля 2014 в 21:17
Без комментариев.
0
Анатолий Клименский , 13 февраля 2014 в 22:15
Без комментариев.
1
Дядя Вадим , 12 февраля 2014 в 20:52
"Всех этих людей надо простить"-В 91 всех простили,а они повылазили :гэбэшники,обкомовские работники и сейчас отыгрываются в Думе.
1
Mikhail Oblomov , 12 февраля 2014 в 23:01
"Всех этих людей надо простить"... глубокое заблуждение, на мой взгляд.
простить тех, кто глумился, - все равно что плюнуть в могилу их жертв.
люстрации придуманы на зря - иначе придут новые зорькины и простят старых ленина-сталина, потомки вертухаев и палачей будут гордиться своими "корнями"... а потомки их жертв - ходить оплеваными...
1
Viktor Nazarov , 12 февраля 2014 в 23:50
Дядя Вадим, твой внутркнний мир так здесь отображается только потому, что ты, кроме своих комментариев в "Новой газете" ничего не читаешь. И Гранина, кстати, тоже...
1
Сергей Андреев , 14 февраля 2014 в 09:35
Совершенно верно, никаких прощений быть не должно.
Каждый лизоблюд должен ответить по делам своим.
0
Павел Шумкин , 12 февраля 2014 в 21:06
Большое спасибо за откровение. И за мудрость о важности любви.
-1
Алексей Д , 12 февраля 2014 в 21:17
Спасибо!
С высоты возраста всегда все видится рельефнее, а интеллект такого Писателя как Даниил Гранин, позволяет все осмыслить, сопоставить и рассказать о реальной жизни.
Спасибо за Ваши книги!
1
mudrlant mudrlant2 , 12 февраля 2014 в 21:22
А. Клименскому. Вы тоже из тех, что облаивают шестидесятников? Полстолетия прошло, а вы все ядом исходите? Что ж такого вы совершили в своей жизни, что все мучаетесь с ними?
0
Анатолий Клименский , 12 февраля 2014 в 23:10
Без комментариев.
1
olegsimple _ , 12 февраля 2014 в 21:23
"Она именно дискретная, да, поскольку дискретна жизнь. Она стала сегодня фрагментарна, как программа новостей: пять минут про Олимпиаду, три про Италию, две про Америку... Первым это стал делать Розанов, поняв, что человек распадается; потом Катаев, и это были лучшие его сочинения. И я сейчас пытаюсь — именно потому, что цельная концепция человека сейчас почти невозможна..."
Мне просто хотелось, чтобы на это внимание обратили.
3
Barguzin Mihailov , 12 февраля 2014 в 22:03
Смотрю на Даниила Александровича и вспоминаю своего отца... Который снял учительскую бронь, добровольцем в составе сибирских дивизий отстоял Москву и дошел до Берлина. За два дня до Победы был "под горячую руку" несправедливо осужден (несколько бойцов и офицеров умерли от специально отравленного немецкого спирта), по приговору трибунала получил десять лет и этапирован на восстановление Беломоро-Балтийского канала. Через год ошибка вскрылась, его амнистировали как офицера, имевшего пять благодарностей Верховного Главнокомандующего, но жизнь и судьба были исковерканы... Отец очень редко и неохотно говорил о войне, а вот его слова об этом ужасе я запомнил и перевел на стихи:
Как говорил мне мой отец,
Великой Армии боец:
"Война, сынок, кровавый труд -
Ты не убил - тебя убьют!
И так до самого конца
Дерись и не жалей свинца..."
Батяня знал, что говорил,
С Москвы в пехоте грязь месил,
Осилил всё и взял Берлин
Со всеми, кто в грозе годин
Отечеству защитник был,
Кто тыл держал
И - ПОБЕДИЛ!!!
Спасибо, Даниил Александрович, за Ваше мужество все испытать, выстоять и жить...
Предыдущая страница 1234 Следующая страница


Этот материал вышел в номере

Реклама

Блог редакции

Почтовый ящик

Наши читатели часто присылают нам свои вопросы и наблюдения. Каждый понедельник мы публикуем их:

Присылайте свои письма 2016@novayagazeta.ru

Наши авторы

Связь с редакцией

Если вы нашли ошибки в тексте, неточные факты или другие помарки, просто выделите текст и нажмите ctrl+enter.

Если у вас есть предложения редакции, если вы хотите купить у нас рекламу или располагаете какими-либо материалами, напишите нам или позвоните по телефону.

2016@novayagazeta.ru (495) 926-20-01

Для сообщений рекламного характера

reklama@novayagazeta.ru (495) 623-17-66 (495) 648-35-01
(495) 621-57-76

Тви-новости

Нужна ваша помощь

«Новая газета» участвует в благотворительных акциях по сбору средств нуждающимся. В наших силах вместе помочь ближнему.

Реклама