«Белая овца» по произведениям Даниила Хармса. Театр «Эрмитаж». Режиссер Михаил Левитин
       
       Он и Она сидели и разговаривали. Она спрашивала: почему вам нравятся мои чулки? Он отвечал: они гладкие. Она смущалась: зачем вы встали на колени? У меня широкие бедра. Он только радовался. Все предметы повторяли их слова, отражали, множили. А человек в черном пальто пришел и сказал: пройдемте. Переодеваться нельзя. Бояться! Не задумываться!
       «Белая овца» — второй спектакль театра «Эрмитаж» по Хармсу. Как всегда, он о Времени, Роке и Страхе, которые «Эрмитажем» никогда не истолковывались превратно и плоско, а обэриутов и русскую литературу двадцатых годов в театре давно и беззаветно любят. Двадцатые, загибаясь, становятся тридцатыми. В «Эрмитаже» поставлены «Вечер в сумасшедшем доме» по Введенскому, Олейникову и Заболоцкому, зощенковская «Зойкина квартира», «Нищий, или Смерть Занда» Олеши, хармсовская «Школа клоунов».
       Успешность обживания непривычного к сцене текста — главный театральный секрет Левитина. Уже второй раз опусы «странного энглизированного господина в гетрах» в руках режиссера «Эрмитажа» адаптируются к театральному пространству, так что кажется: это драматический текст. Но и пьесы такой нет, и каждый спектакль Левитина по Хармсу — мировая премьера. Странная и притягательная, как экзотический зверек: и тронуть страшно, и уйти жалко: что-то он выкинет?
       Действие слеплено из пяти разножанровых текстов: двух рассказов — «Старуха» и «Помеха», пьесы «Елизавета Бам», стихотворения «Белая овца» и одной «Пионерской песни», которые перетекают друг в друга незаметно не столько из-за того, что играют их одни и те же актеры ( Он — Юрий Беляев, Она — Ирина Богданова), сколько из-за гладкости, невидимости монтажных швов и не по-театральному искреннего желания каждого персонажа овладеть своим личным пространством и временем.
       На протяжении всего спектакля режиссер отслеживает эти отчаянные попытки, предоставляя зрителям полную свободу в их интерпретации. То ли мысли — Умная, Глупая, Средняя, толкающие друг дружку под локти, то ли мертвым кулем развалившаяся в комнате Старуха, то ли пионеры, выскакивающие оловянными солдатиками, — Бог знает, кто мешает Ему сосредоточиться на главном и писать наконец за любимым письменным столом при свете зеленой лампы.
       Михаил Левитин слукавил и назвал представление по одноименному стихотворению «Белая овца», которое, на мой взгляд, не является камертоном спектакля. Ведущей темой можно считать сближение судеб персонажа-писателя и автора-писателя. И тому и другому Она и ее любовь и необходима, и мешает. Хармс, будучи влюблен, писал в дневниках 1928 года: «Эстер несет с собой несчастье. С тех пор, как она вошла в меня, я перестал как следует писать...» И как наказание, как дурной двойник, в комнате писателя-персонажа оказывается мертвая старуха...
       Слом, разлад, разрушение устоявшегося быта, людских связей обозначены прозрачнейшими полусловами, полунамеками, говорящими паузами. Разлад становится фоном и одновременно причиной происходящего абсурда — старухи, пионеры, сонм нестройных мыслей... Декорации Давида Боровского то мешают, то помогают Ей и Ему — покосившийся багет с остановившимися часами вместо картины, там и сям расставленные стулья, выпархивающие из-под сцены живые голуби, керосинка на кирпичах. «Все ценно как есть и в то же время не представляет совершенно никакой ценности», — как будто нашептывает Писателю Белая Умная мысль.
       Говорят, Хармс прекрасно сознавал, что его юмор не всегда смешон и понятен не всем. В заметках «О смехе» он говорил: «Есть несколько сортов смеха. Есть средний сорт, когда смеется весь зал, но не в полную силу. Есть сильный сорт смеха, когда смеется та или иная часть зала, но уже в полную силу, а другая часть молчит, до нее в этом случае смех совсем не доходит. Первый сорт смеха требует эстрадная комиссия от эстрадного актера, но второй сорт смеха лучше. Скоты не должны смеяться».
       На «Белой овце» скоты не засмеются. Постесняются. Или не поймут.
  
       28 октября, 19.00