Сюжеты

ЕСЛИ СИТУАЦИЯ НЕИЗБЕЖНА, ХОЧЕТСЯ ЕЕ ПРИУКРАСИТЬ

Этот материал вышел в № 8 от 03 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Подсознание, как опытный косметолог, убирает лишнее и подчеркивает то, чего порой нет Популярный ведущий беседует на ОРТ с министром внутренних дел Израиля Натаном Щаранским. И не столько даже беседует, сколько просто считывает информацию,...


Подсознание, как опытный косметолог, убирает лишнее и подчеркивает то, чего порой нет
       
       Популярный ведущий беседует на ОРТ с министром внутренних дел Израиля Натаном Щаранским. И не столько даже беседует, сколько просто считывает информацию, ловит каждое слово — он весь — внимание. Щаранский говорит, что как бывший правозащитник очень высоко ставит ценность соблюдения прав человека, так как это — вообще речь о качестве жизни. Защита прав — самое важное, но есть одно только дело, которое важнее, — защита самой жизни. Ответственность момента вытягивает ведущего в струнку. Он замирает, боясь спугнуть такое откровение. Запад кричит о нарушении прав мирного населения Чечни, но там, на Парламентской ассамблее Совета Европы, никто из уполномоченных высокопоставленных наших «ответчиков» не смог подыскать нужных слов: защита жизни — важнее прав. Никто не смог, а у него в студии слова найдены. Сказаны — здесь и сейчас.
       Есть такие люди: они уже встроены в официальную линию, но немного мучаются из-за нехватки морального алиби, каких-то духовных подпорок. Слова Запада: «Россия неадекватна в своем отпоре террористам», «гуманитарная катастрофа» их слегка ранят, а вот Израиль в лице Щаранского врачует царапинку: разве на Западе есть такая опасность для жизни? Нет. С терроризмом столкнулись Израиль и вот теперь Россия. С угрозой жизни целым городам. А значит, любая мера адекватна.
       Это такие слова — указатели к единственной, может быть, тропке из тупика психологического дискомфорта. Пойдем и мы по этому пути, поищем выход. Проверим: есть ли он и в самом ли деле там?
       Последние приготовления: психотерапевт Владимир Крысенко достает из сумки одолженный у приятеля нормальный такой большой концертный микрофон. Подсоединяем кое-как к моему диктофону. Он не то чтобы подсоединился, но держится. Поехали?
       
       — Добрый день! Вас приветствует радиостанция «Эхо черного пиара». Мы находимся неподалеку от станции метро «Маяковская», на наших часах полдень, и мы сейчас видим очаровательную даму. Будьте любезны, ответьте: вы слышали последние новости?
       — Я? Как? — женщина лет на вид от тридцати пяти до пятидесяти в малиновой дубленке поправляет очки в дорогой оправе. Она явно смущена и польщена.
       — Представьтесь, пожалуйста, — вежливо, но достаточно деловито требую я.
       — Валентина Никитична Тарасова, бухгалтер, — неуверенно произносит интервьюируемая, — но... Я не знаю. Это прямой эфир? Я-то так не очень умею говорить.
       — У вас замечательно получается, — вступает в роль просто сияющий от восхищения Володя.
       — Правда? — радуется женщина. — А что надо говорить? — И поправляет прическу.
       — Вы, конечно, уже слышали обращение исполняющего обязанности президента России Владимира Владимировича Путина к соотечественникам, — бодренько произношу я, не обращая внимания на ее отрицательное мотание головой. — Он сказал, что только что получены неопровержимые доказательства: теракты в Москве были совершены намордоранцами.
       — Кем? — потрясенно переспрашивает Валентина Никитична.
       — Странно, что вы до сих пор не в курсе, вся страна уже горячо обсуждает этот факт, — с укором говорит Володя. — Сейчас решается главный вопрос: вывода войск из Чечни.
       — Кошмар какой!
       — Почему кошмар?
       — Ну как почему? Почему! Опять поражение! Опять отзывают войска! Наглость какая. Предательство!
       Притормаживает шаг какая-то компания, вслушивается...
       — Вот нам и нужен глас прохожих, — говорю я как можно тише, — ваш в данном случае глас.
       — Мое мнение: от Путина народ отвернется. Мы-то поверили, что защитит, что такой энергичный. А он сдается, — сразу, не задумываясь, выдает Валентина Никитична.
       — Но поймите, — тоже теперь уже приглушенным голосом говорит Володя. — Он не сдается, он теперь будет защищать нас от намордоранцев.
       — А они не чеченцы? — с угасающей надеждой в голосе спрашивает она.
       — Да ну что вы! — возмущается Володя. — Вы что, совсем не учили в школе географию? Намордорания — небольшой полуостров Ахинейского залива.
       — А, да, да, да... — как-то удивительно правдоподобно припоминает женщина.
       — Уже объявлено: нашим войскам будет дан двухдневный отдых дома, а потом они будут направлены на войну туда, — говорю я.
       — Ужас какой... — повторяется женщина. — Но никак нельзя сейчас выводить войска из Чечни. Там-то ведь тоже надо додавить гадину в ее логове.
       — Понятно, — сочувственно кивает ей Володя. — Но тут ведь что выяснилось: гадина не в Чечне.
       — А Басаев? — вдруг находится женщина. — И араб этот, друг его?
       — Ну, они, может, и гадины, только к взрывам жилых домов в России не имеют отношения... То есть угрозы терактов с их стороны нет.
       — Нет угрозы нашим жизням с их стороны
, — уточняю.
       — И что? Это повод войну прекращать? — вдруг как-то совсем уже запальчиво вопрошает дама. — Повод? Знаете что, я вот как скажу: не надо с той страной, как там название... ну... не надо никаких с ними боевых действий. Пусть у нас кому положено с ними разберутся — дипломаты, спецслужбы. Кому положено. А войска должны воевать в Чечне — я вот так скажу.
       — Но почему? — не понимаю я.
       — Потому что все испоганили! Раньше вот таксопарк — престижнейшее место работы было. Так? Очереди выстраивались, чтоб в такси сесть. А что теперь! Никто не садится. У мужа выручка — слезы, а не деньги. И зря Путин... Мы-то верили... Он если в Чечне не победит — не будет ему поддержки...
       — Спасибо, — говорю я, и Володя опускает микрофон. — Мы должны вам кое в чем признаться. Это розыгрыш. Никаких сообщений Путина не было.
       Она явно не знает, как реагировать. Смотрит тревожно.
       — Цель у нас, поверьте, безобидная, — мягко улыбаясь, говорит ей Володя. — Нам надо понять: люди, поддерживающие сегодня войну в Чечне, чем они руководствуются? Если защитой от терроризма, то как отреагируют, если им неожиданно и от имени авторитетного для них лица заявят, что за теракты в России несут ответственность совсем другие люди?
       — Ну как отреагируют... — эхом отзывается Валентина Никитична. — Как?
       — Вариантов много. Может, предложат извиниться перед мыкающимися по палаткам людьми, чьи дома уже разбомбили...
       Она не дает Володе договорить:
       — Что-о? Извиниться? Да вы... — Машет рукой. Резко повернувшись, делает пару шагов в сторону. И, будто передумав, останавливается. Вполоборота:
       — Что с этим-то народом теперь будет? Как их там... На полуострове? Намара... как там их?
       — Да нет такого народа, — устало говорю я.
       Она нахмуривается и уж не знаю о чем думает. Уходит в явном раздражении.
       — Ну, — говорю я напарнику, — будешь комментировать, психотерапевт?
       Он пожимает плечами: какой тут комментарий?
       
Комментарий психиатра, психотерапевта Марины ИГЕЛЬНИК:
       — Знаете, до парламентских выборов у меня был огромный наплыв клиентов. И я отмечала такой общий тревожно-депрессивный фон настроения у людей. Они находились во внутренне небезопасном для себя состоянии. Проблемы личные: разводы, измены — все усугублялось вот этим общим фоном безысходности и непонимания — что будет? Многие жаловались на психологическую атаку с телеэкрана. После этой атаки они себя ощущали как парализованные тараканы, побрызганные ядовитой жидкостью.
       И вот всех этих людей как-то успокоил фактор Путина. То есть проблемы у них остались те же, и эти проблемы во многом отражают состояние общества. Желание, чтобы кто-то пришел и что-то за них сделал, ощущение себя жертвами, вера в то, что есть человек, который точно знает все, — мудрец, советчик, защитник...
       Почему Путин, он ведь пока никакой? Трудно же судить о человеке, который себя никак не показал, кроме как в войне с Чечней. А потому Путин, что общество сегодня, на мой взгляд, находится в доэдипальном периоде (так называют возраст ребенка от трех до шести лет). Мама не пришла, не накормила — страшно. И нельзя нас без пригляда оставлять, мы что угодно натворим, что-нибудь сломаем, пуговицу проглотим. Да еще чужие дяди нас обижают. «Мы накормим, присмотрим, догоним чужих дядей, накажем, отнимем, вам раздадим», — слышат они во всем том, что говорит Путин... Он дал им образ виноватых — для движения, для ощущения собственного смысла жизни, которого у них не было.
       Вся политика на этом играет, к сожалению. На вот таком инфантилизме народа.
       
       Компания — трое мужчин, которые явно пытались прислушаться и явно хотели дать интервью, — куда-то делась. Мы поискали, но не нашли.
       — Знаешь, давай больше не заговаривать с одноклеточными, — взмолился Володя, остановившись у Театра сатиры. — Продолжаем беседу, если только человек мыслящий. Идет?
       — Тогда нужно забыть про Намордоранию, — внесла я ценную коррективу, но он уже подался вперед. С афиш списывал что-то себе в блокнотик молодой человек в длинном черном пальто.
       — Добрый день. Вас приветствует радиостанция «ЭЧП».
       — Привет, — отозвался парень и глянул с нарочитой скукой.
       — Представьтесь, пожалуйста, — попросила я, поднося ему микрофон.
       — Иван Андин. Род занятий надо? Ну... Образование гуманитарное, а работа — не очень.
       — Не гуманитарная?
       — Нет, как ни крути. Э... то есть не то, что вы подумали. Без криминала. Понимаете меня, да?
       — Замечательно, — сказал Володя. — Ну и что вы думаете по поводу заявления Путина?
       — А что такое он там заявил? — теперь уже не нарочито, а совершенно искренне поскучнел интервьюируемый. Но выслушал внимательно.
       Намордоранию Володя в рассказе своем совершенно неожиданно для меня заменил на Украину. И горестно добавил:
       — Представляете, мне-то каково? Я ж сам украинец. У меня там мать живет, в Киеве. Начнут теперь бомбить...
       — Маразм, — спокойно и задумчиво сказал явно невпечатлительный Иван. — Просто полная петля... — И посмотрел на часы. — Да вы не расстраивайтесь, это, по-моему, очередная утка. Ясно ж было с самого начала: никаких следов чеченских. Уж как носом землю рыли — не нашли. И с Украиной вашей так же будет. Кому выгодны были эти взрывы, я думаю, всем ясно. Всё аккурат к выборам состоялось. Явная заказуха спецслужбам. И дрожжи для Путина. Просто люди убирают в подкорку то, что не положено понимать, а думы думать стараются те, что культивируются... Понимаете меня, да?
       — Ну, — укоризненно говорит Володя, — такие вещи нельзя утверждать без доказательств. Существует презумпция невиновности.
       — Но почему она не существует для Чечни? Покрошили там народ, дома, положили наших пацанов — и что? — он говорит и снова смотрит на часы.
       — Торопитесь?
       — Да нет. Я тут жду... Но пока нет человека, можно и поговорить. А когда это Путин с заявлением выступил? Утром? Вот, кстати, странная вещь... только можно это не записывать? Понимаете меня, да?.. Спасибо. Так просто скажу вам: очень странная вещь. Вроде бы все мне ясно — на каких адских дрожжах вырос Путин, что это за кот в мешке, что если ты человек, то не должен вот так вот грубо навязанное принимать. А я его уже принимаю, даже симпатизирую. Вычитал в «Общей газете», что подал Путин руку подвыпившему Ширвиндту, развернул свою свиту и отправился с артистом пить в театральный буфет — рад. Там же сказано, что, вернувшись из Германии, он разыскал друга, который когда-то его выручил, помог, — и опять рад. Вы фильм смотрели с Аль Пачино в роли дьявола? Он там шепчет: сбрось с себя эти кирпичи чувства вины. Дьявол мне шепчет? Вот ненавижу умом Путина, а магия какая-то есть...
       
Комментарий психиатра Степана МАТЕВОСЯНА:
       — Я вижу Путина как человека с действительно выраженным комплексом неполноценности. Обычно такой человек кривит губу, хочет казаться круче, взгляд у него холодный. Он не может быть симпатичным по восприятию. Любой человек, который занимается определенным видом деятельности, имеет вокруг себя, ну не ауру, а информацию, он носитель какой-то культуры. А профессиональный шпион — он ведет беседу иначе, думает иначе. Его обучили так врать, чтобы при этом не краснеть. Была такая передача, в которой его бывшая соседка вспоминала его детство и говорила, что он был положительным, но дети его не любили. Это интересно, потому что детская интуиция обычно очень точная.
       И вот такой человек-маска — самый реальный кандидат в президенты, и нормальная человеческая психика начинает защищаться. В психологии это называется рационализацией. Простое понятие: включаются механизмы, направленные на психологическое оправдание объекта, от которого невозможно избавиться, или ситуации, с которой реально столкнулся.
       Вы купили автомобиль красного цвета, а вам говорят: надо было белого, белый в жару отражает лучи солнца. Но вы уже купили красный и подсознательно ищете информацию, которая бы оправдала ваш выбор. Вот говорят: для тумана хорош красный цвет — и вы это ловите. То же и в отношении к Путину. Это наша адаптация...
       
       ...Мы уже давно сдались и рассказали Ивану про эксперимент. Он посмотрел на часы и только после этого погрозил нам пальцем. Объяснил, что давно ничему не удивляется, даже если бы сказали, что у Путина мать чеченка. Добавил: «Легко верю любой новости. Реальность-то у нас виртуальная, понимаете меня, да?»
       Мы понимали только то, что человек, которого он ждет, уже вряд ли появится. Но он ждал и все старался как-то снова завязать разговор, чтобы мы не ушли. И мы не ушли.
       Он полюбопытствовал: «Часто так экспериментируете?» Мы ответили: «Со времен секты «Аум Синрикё» — помните, с ее именем были связаны теракты в японском метро? Мы тогда с Володей прикинулись вербовщиками секты, которую назвали «Заумь Бесиё», и пошли по московским улицам проверять духовный иммунитет сограждан.
       «Завербовали?» — поинтересовался он и посмотрел на часы. «Многих», — ответили мы и немного поговорили про секты. Так просто, чтобы помочь ему скоротать время до встречи с человеком, которого он ждал. Иван пожал плечами:
       — Не знаю, по-моему, если ты не хочешь, тебя никто никуда не заманит, будь то секта, будь наркота.
       И тогда мы стали ему рассказывать то, что объяснял нам два с половиной года назад конфликтолог, консультант по проблемам защиты от психологического и духовного насилия доцент Нижегородского университета Женя Волков.
       Все понимают ужас психотропного оружия: говоря грубо, оно сдвигает физику и химию организма. То есть ломает сам механизм, как если бы взяли и сломали компьютер. Но если компьютер цел, а все программы в нем подменены, — это не менее страшно. Вот он, человек, живой и невредимый, он с вами, но по сути его уже нет — он где-то далеко и к вам больше не возвращается. Что произошло?
       Есть несколько видов техники контроля сознания. Например, групповое давление через игры, подобные детским, через пение, объятия, прикосновение и лесть. Через изоляцию. Есть способы, останавливающие мышление: монотонное пение, повторяющиеся действия. Многим кажется, что поддаться этому могут только люди неопытные, но это не так.
       Одна американская ученая долгое время изучала приемы, которые применялись в некоем скандально известном культе. Люди, попадавшие туда, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством, покушались на жизнь своих близких. И вот она решила провести эксперимент. Прикинувшись человеком с улицы, дала себя «уговорить» и уехала с ними за город. Первое, что она спросила у заехавшей к ней на третий день коллеги, было: «Пожалуйста, напомни: а что там у них плохого?»
       — Точно как я... — неожиданно вставляет Иван и не смотрит на часы. Он вообще о них, кажется, забыл напрочь. — Три дня болел, ни с кем не общался, телевизор смотрел. А через эти три дня и сам бы спросил: напомните, что там я вам плохого говорил о Путине?
       
       ...Перчатки больше не греют, руки мерзнут. Я подаю жалобные сигналы Володе, и он едва заметно кивает: пора. Иван в этот момент произносит отстраненно-ошарашенно:
       — И с компьютером! Все похоже!
       Мы терпеливо ждем. Долго. Не выдерживаем:
       — Что?
       — Ну... — говорит он и тянет, тянет паузу. — У меня жена вторая, ей всего двадцать лет. А мне 32, понимаете меня, да? Такая девчонка была... И точно, как будто в ней программы подменяются! Она так жутко стала рассуждать... Как будто не она, а двойник ее рассуждает!
       Мы молчим. И не то чтобы деликатно ждем, когда он снова вспомнит про нас, а просто каждый от его слов нарывается внутренне на какую-то собственную боль.
       — Вот ты представь, не кто-нибудь, а мой коллега, умничка, светлая голова! Я всегда ему верил как себе, — рассказывал мне пару дней назад Володя. — И он — не кто-нибудь, а он! — вдруг изрекает: «С психотерапевтической точки зрения войну нельзя останавливать. Нам нужна эта победа. Иначе комплекс неполноценности будет развиваться. Это — целебная война!» Представляешь? Жареный лед! Доброе убийство. Сухая вода. Психотерапевт, елки...
       
       Если есть хотя бы два ряда — можно перестроиться из одного в другой. Но если второй ряд — встречная полоса, маневр убийствен, это добровольная авария.
       Грустная вещь — отсутствие маневра. Безличные глаголы сразу вспоминаются: моросит, смеркается. Кто это делает? А нет существительных. Глаголы есть, но они как бы никем не управляются. Нельзя спросить напрямую: «Кто смеркается?»
       И — вы заметили? — побежали носороги. Прямо по городу. Творят что-то неожиданное и ужасное. Почувствовали? Ну да, непостижимым, необъяснимым каким-то образом, и как-то вдруг носорожьи признаки стали проявляться не где-то там, а в кругу уже ваших знакомых. Сначала этот. Потом вон тот. Потом сосед, коллега, родственник — носороги! Большинство! И те, кого это отвращало, теперь задумались: а может, это хорошо? Нормально? Вы — тоже? Ведь не в абстрактном городе, как в пьесе Ионеско, а в Москве, как у нас, — бродит, вращается, прокручивается что-то такое безлично-чудовищное в неопределенной форме. И все-то оно подобрало, и все-то в себя вобрало. Пожирнело. Пробежавшее где-то бесстыдство взяло с радостью (а все летели-плыли-ехали, прибывали. А всем срочно надо было сказать пароль: «Путин». «Свои, значит? — уточняли у вчерашних врагов. — Ну, проходите»). И уже спокойно-гордо-степенное безобразие — тоже вобрало (вовсе там был не Боярский. Там образ д'Артаньяна спекулировал девизом «Все за одного!», спекулировал потому, что этот один, за которого все, — не мушкетер вовсе. И никакой не Райкин, а Гамлет самим фактом своего присутствия сообщал, что «быть или не быть?» — для него не вопрос больше. Быть, но как, чтобы уж очень качественно? — вот в чем вопрос. И чтобы не в массовке единодушно голосующих, а так, чтобы эпохально. Как? Тень отца призвать не грех, всем сообщить просто: «Буду полезен»). И доблестную беспринципность — подобрало: («А в чем здесь преступление?» — спросил Марк Захаров.) Вбирало-подбирало и прорвало тоненькие рамки приличий, в которые мог раньше как-то уместиться цинизм. А стал беспредельным — и нет больше рамок, выброшены за ненадобностью, и все «можнее и можнее» то, что непорядочно.
       
       — Какой хороший! Ждет до сих пор! — Девочка-жена виснет на Иване и тараторит без умолку: — Я к маме заскочила. Думала — на минутку, но ты же знаешь маму, она...
       — Познакомься, — перебивает ее Иван. — Радиостанция... как вы сказали? У тебя могут взять интервью.
       — Здорово. А о чем? Спрашивайте. Ну спрашивайте!
       Володя смотрит на Ивана с укоризной и с явной неохотой достает из сумки микрофон. Мы спрашиваем.
       — Да хоть инопланетяне... какая разница, кто взрывал? — говорит она, не меняя интонации. — Людей с Гурьянова и Каширки не оживишь, а чечены всё еще живые. Их надо было с самого начала всех взорвать. Чтоб и беременных всех, чтоб они не плодились... Вот Ивашка отворачивается, он у меня гуманный. А я мыслю здраво — если всех мужчин-чеченов перебить, родятся новые и будут без отцов. И наши станут их жалеть: ах, бедненькие сиротки. А когда они вырастут...
       Я улыбаюсь. Володя смотрит на меня с беспокойством. А я вообще-то просто анекдот вспомнила. Ковбой там говорит ребенку: «На€ конфетку, сиротка». — «Я не сиротка, вон мой папа, вон там моя мама». Ковбой целится из пистолета, убивает папу с мамой и поворачивается к ребенку: «На€ конфетку, сиротка»...
       — Она не была такой, — нервничает Иван. — Это что-то совсем непонятное, почему она так. Вам трудно представить, вы ее не знали раньше...
       — А я, в смысле, тормоз, да? — вглядывается в наши лица девушка. — Вы, в смысле, за чеченов? Ну... я типа пошла тогда и все такое.
       — Девушка, — говорит Володя, — понимаете, в каждом народе есть, кроме бандитов, другие люди. По-другому быть не может. Кто-то лечит, кто-то учит, то есть существуют чеченцы врачи, учителя, плотники, клоуны... И дети растут не только у бандитов, но и у них.
       — Нам нужна победа над ними, — говорит девушка.
       «Спартак» — чемпион... Напомните мне, кстати, что это мы там несли такое про моральный дискомфорт? И есть ли в действительности такие слова? И что там было про Израиль? У которого всегда есть конкретные авторы террора. И в котором тем не менее всякий раз после актов террора берутся под охрану в первую очередь кварталы, в которых есть подозреваемые. Полиция охраняет меньшинство — арабов — от большинства, от возможной стихийной мести.
       Володя прячет микрофон. Бездна — это значит без дна, а без дна на самом деле только небо. Кто это говорил? Иван смотрит в небо.
       — У нее на самом деле добрая душа, — говорит он и все еще смотрит в небо. Что он там видит: душу девочки-жены? Что там делает ее душа? Смотрит на красивое тело, которое переминается с ноги на ногу:
       — А как ваша радиостанция называется?
       — «Эхо черного пиара».
       — Очень приятно. А меня зовут Елена Андина.
       Иван смеется. Говорит: «Она еще очень юная. Понахваталась...»
       Мы тоже думаем: может быть, это все — пока только клиническая смерть? Может, спасется?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera