Сюжеты

СТАРШЕ НАС НА ОДНУ ВОЙНУ

Этот материал вышел в № 8 от 03 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Борька был наш ровесник. Пока не ушел воевать Мой сокурсник вернулся из Чечни. Живым и здоровым. Он почти не изменился. Он не рассказывает о войне, как люди привыкли о ней слышать: кровь, боль, смерть... Он не хочет этого помнить. И он...


Борька был наш ровесник. Пока не ушел воевать
       
       Мой сокурсник вернулся из Чечни. Живым и здоровым.
       Он почти не изменился.
       Он не рассказывает о войне, как люди привыкли о ней слышать: кровь, боль, смерть...
       Он не хочет этого помнить. И он умеет этого не помнить
       
       Родился Борька под Балаковом, в совхозе Полеводинский. В десять лет попал на Байконур, тогда Ленинск. Отец, капитан военно-космических сил, испытывал ракетные двигатели. На территорию объекта посторонних не пускали, и Борька смотрел с проходной, как огромные белые махины, выталкивая из себя снопы огня, медленно и тяжело уходили в небо. Мальчишке прочили космическое будущее. Но тот надежд не оправдал.
       В очередном школьном сочинении — «Каким я вижу космодром «Байконур» через сто лет» — все написали о радужных перспективах. Получилось интереснее, чем у Кира Булычева. Борька же, хоть и был неизлечимым оптимистом, напророчил трудные времена.
       Это теперь ясно, что парень был прав. А тогда он выглядел почти диссидентом. Приехали корреспонденты с местного телевидения — снимать «особое мнение». Газета «Байконур» поместила в молодежной рубрике «Космополис» выдержки из сочинений и среди прочих Борькину антиутопию.
       Так состоялась первая публикация Бориса Громова в прессе. Парень не стал космонавтом. Пристрастился к журналистике.
       В то время Борька ухаживал за дочкой гарнизонного майора Юлей. Утром 8 Марта оседлал велик и рванул в степь за городом — собирать подснежники.
       Дверь открыл отец девушки, которым та неоднократно стращала Борьку. Пауза вышла длиннее, чем в финальной сцене «Ревизора». Боря хотел было ретироваться, но майор распахнул отеческие объятия, сгреб ухажера и потащил на кухню. Когда проснулась Юля, отец и приятель уже ополовинили бутылку водки. Борька понял, в чем великая сила общения!
       
       ...Школу окончил под Сергиевым Посадом. Поступил на журфак МГУ. Согруппники звали парня по имени-отчеству: Борис Николаевич. Как и настоящему президенту, приходилось соседствовать с КПРФ: жил в одной комнате с ярым коммунистом Славой. Меж ними все рождало споры. Споры рождали проблемы. Борька-демократ подкалывал беззлобно, шутя, но неистовый Славик заводился с пол-оборота. Когда политические страдания в исполнении соседа надоедали, Громыч вспоминал майора: «Давай по пятьдесят граммов?» — и ребята немедленно выпивали за примирение политических сил.
       ...С третьего курса Громова отчислили за академическую неуспеваемость. Он загремел в армию. Служил в Софрине, в ОБрОНе — отдельной бригаде оперативного назначения. Часть жила в состоянии трехчасовой готовности. Отлучаться было запрещено, но Борька все равно мотался домой — повидать родителей.
       Среди его начальников был суровый полковник по прозвищу Пиф. Он не только служил по уставу. Он по нему жил.
       Однажды Борьку засекли с мешком моркови, который он стянул с продуктового склада — по просьбе ротного. Пиф приказал писать объяснительную. Громыч, поднатужившись, вспомнил все, что за два года освоил на журфаке: метафоры, синекдохи, слитно пишущиеся союзы... Записка вышла обстоятельной, как «Война и мир» в пересказе одессита. Автор по-журналистски подробно изложил суть дела. Ротного не выдал. Написал, что нехватка витаминов в питании военнослужащих ведет к ускоренному развитию и обширному распространению фурункулеза и стрептодермии, которые пагубно влияют на здоровье солдат, а следовательно, и на качество несения службы.
       Чем именно — изящностью ли слога, легкостью ли пера — неизвестно, но Пиф был сражен. Приказал отсыпать полмешка моркови и доставить солдатам. В роту Громыч вернулся Гераклом, совершившим тринадцатый подвиг. Деды — и те зауважали: самого Пифа разжалобил!
       
       Прошлой осенью проскользнул слух: бригаду отправляют в Чечню. Борька улучил момент, выбрался домой. Матери соврал, что все по-прежнему. Через год, вернувшись, сознался, что приезжал прощаться — мало ли что...
       К наступлению солдат готовили давно. Крутили трофейные чеченские фильмы. То, что в этом сентябре показали по телевизору всем, ребята из ОБрОНа видели еще год назад. Без затемненных фрагментов на экране. Видели, как боевики издеваются над пленными: отстреливают пальцы, отрубают головы. В солдатах растили ненависть. По словам Борьки, в еду примешивали препараты, вызывающие агрессию. Ребята были готовы уничтожить всякого, кто хоть немного похож на чеченца, — «рвать их надо».
       Перед вылетом в часть приехал православный священник — благословлять воинов на сечу. Один из Борькиных друзей, татарин, заартачился, но Борька его убедил: будут тебя хранить два бога — твой, мусульманский, и мой, христианский. Оба парня, слава обоим богам, вернулись с войны. Сам Борька два года проносил, не снимая, образок и медный амулет — подарки мамы и сокурсницы. А еще — железную бляшку на цепочке, номерной жетон, «подарок» МВД.
       В новостях все время твердили: наши войска продвигаются... успешно проводят операцию... уничтожена сотня боевиков... Хамамат-Юрт, Баба-Юрт, Кизляр, Червленная-Узловая, Толстой-Юрт — Громыч там был. Говорит, правда хорошо движемся, быстро. Они, ребята из ОБрОНа, проводили те самые зачистки населенных пунктов от боевиков. Был приказ: уничтожать бандформирования — уничтожали. Был приказ: разоружать население — разоружали.
       Но один раз Борька не смог отнять карабин у старика-дагестанца. «Когда сюда придут чеченцы, как я буду защищать свою семью?» — спросил он.
       В Дагестане русских солдат принимали как спасителей. «Бейте их, мальчики!» — кричали женщины проезжающим на танках и закидывали фруктами и овощами. Громыча случайно чуть не прибил арбузом щедрый дагестанский парень.
       В Чечне женщины кричали другое: «Вот вернутся наши сыновья, будут играть вашими головами в футбол», — и натаскивали на солдат клыкастых «нохчей», полусобак-полуволков.
       Борис не хочет это вспоминать. Как не хотел ненавидеть чеченский народ. А приходилось.
       По ночам, кроме стрекотания и пощелкивания радиоэфира, Борька слышал, как чеченцы дразнили и подначивали русских:
       — Колян, ты слышишь, Колян? — так они называли наших солдат, как мы всех фашистов — фрицами во время войны. — Мы найдем тебя и убьем, убьем твою семью, разорвем всех на части.
       Борька разговаривал с радистами по ту сторону эфира. Сначала по-человечески. Но когда злобный чеченец начинал перебирать Борькиных родственников до двенадцатого колена, Громыч не выдерживал и разражался неслыханной матерщиной.
       
       Сейчас Громыч спокоен, как генерал после победы. Весело смакуя подробности, он с удовольствием рассказывает, как на чечено-дагестанской границе их кормили рисовой кашей на молоке. Или как вечером друг бренчал на раздолбанной гитарке. Или как вызвали однажды его в особый отдел.
       Приходит Борька к начальнику. Тот сычом смотрит. Выкладывает на стол письмо Громову Б.Н., отправленное правительственной почтой, да еще со штампом Госдумы: «Что это такое? Ты где про нас что говорил, а, Громов? В университете, говоришь, учился? Знаем мы таких интеллигентов!». Парня передернуло. Пропорол пакет, а там листок в клеточку и накорябанное от руки письмо от соседа по общаге коммуниста Славика. Как дела, мол, вояка? Новости из Москвы читали всем особым отделом.
       
       Наведывались журналисты. Телевизионщики снимали несколько планов — солдаты в окопах, солдаты на танке, брали комментарий у начальства и уезжали. Однажды, правда, Борька дал интервью какой-то иностранной телекомпании. В рамках школьного курса по английскому рассказывал о моральном состоянии войск. Если не находил слов, помогал себе лицом и руками. Если не понимал вопроса, на всякий случай вставлял «йес, ит из». Блеснул, так сказать, знанием иняза.
       В начале ноября дембельнулся. Ехали с другом. Ему — в Нижний Новгород, тоже через Москву. Прощались в привокзальном кафе: пропивали остаток «гробовых» денег — тех, что шлют родственникам погибшего солдата. Выжившие уезжают домой с ними. Вдруг увидели, что какие-то обалдуи пристают к продавщице. Борька с другом вступились за женщину, выкинули юнцов за шкирку. Прибегают милиционеры: на асфальте — три тела, над ними — солдаты в камуфляже. Хулиганов скрутили, солдатам выразили благодарность.
       И потом еще долго обходили стороной кафе, где пили два демобилизованных разведчика.
       
       P.S.
       Сейчас гражданский Громов кроет железом дом в Москве. Как в армии, оберегает мирных жителей. От осадков. Вечером принимается за очередной роман в стиле фэнтези. Боевики ему уже не интересны.
       Его бывший сосед, коммунист Славик, оканчивает журфак. Борька будет поступать весной. Снова на первый курс.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera