Сюжеты

СТАРШЕ НАС НА ОДНУ ВОЙНУ

Этот материал вышел в № 8 от 03 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Борька был наш ровесник. Пока не ушел воевать Мой сокурсник вернулся из Чечни. Живым и здоровым. Он почти не изменился. Он не рассказывает о войне, как люди привыкли о ней слышать: кровь, боль, смерть... Он не хочет этого помнить. И он...


Борька был наш ровесник. Пока не ушел воевать
       
       Мой сокурсник вернулся из Чечни. Живым и здоровым.
       Он почти не изменился.
       Он не рассказывает о войне, как люди привыкли о ней слышать: кровь, боль, смерть...
       Он не хочет этого помнить. И он умеет этого не помнить
       
       Родился Борька под Балаковом, в совхозе Полеводинский. В десять лет попал на Байконур, тогда Ленинск. Отец, капитан военно-космических сил, испытывал ракетные двигатели. На территорию объекта посторонних не пускали, и Борька смотрел с проходной, как огромные белые махины, выталкивая из себя снопы огня, медленно и тяжело уходили в небо. Мальчишке прочили космическое будущее. Но тот надежд не оправдал.
       В очередном школьном сочинении — «Каким я вижу космодром «Байконур» через сто лет» — все написали о радужных перспективах. Получилось интереснее, чем у Кира Булычева. Борька же, хоть и был неизлечимым оптимистом, напророчил трудные времена.
       Это теперь ясно, что парень был прав. А тогда он выглядел почти диссидентом. Приехали корреспонденты с местного телевидения — снимать «особое мнение». Газета «Байконур» поместила в молодежной рубрике «Космополис» выдержки из сочинений и среди прочих Борькину антиутопию.
       Так состоялась первая публикация Бориса Громова в прессе. Парень не стал космонавтом. Пристрастился к журналистике.
       В то время Борька ухаживал за дочкой гарнизонного майора Юлей. Утром 8 Марта оседлал велик и рванул в степь за городом — собирать подснежники.
       Дверь открыл отец девушки, которым та неоднократно стращала Борьку. Пауза вышла длиннее, чем в финальной сцене «Ревизора». Боря хотел было ретироваться, но майор распахнул отеческие объятия, сгреб ухажера и потащил на кухню. Когда проснулась Юля, отец и приятель уже ополовинили бутылку водки. Борька понял, в чем великая сила общения!
       
       ...Школу окончил под Сергиевым Посадом. Поступил на журфак МГУ. Согруппники звали парня по имени-отчеству: Борис Николаевич. Как и настоящему президенту, приходилось соседствовать с КПРФ: жил в одной комнате с ярым коммунистом Славой. Меж ними все рождало споры. Споры рождали проблемы. Борька-демократ подкалывал беззлобно, шутя, но неистовый Славик заводился с пол-оборота. Когда политические страдания в исполнении соседа надоедали, Громыч вспоминал майора: «Давай по пятьдесят граммов?» — и ребята немедленно выпивали за примирение политических сил.
       ...С третьего курса Громова отчислили за академическую неуспеваемость. Он загремел в армию. Служил в Софрине, в ОБрОНе — отдельной бригаде оперативного назначения. Часть жила в состоянии трехчасовой готовности. Отлучаться было запрещено, но Борька все равно мотался домой — повидать родителей.
       Среди его начальников был суровый полковник по прозвищу Пиф. Он не только служил по уставу. Он по нему жил.
       Однажды Борьку засекли с мешком моркови, который он стянул с продуктового склада — по просьбе ротного. Пиф приказал писать объяснительную. Громыч, поднатужившись, вспомнил все, что за два года освоил на журфаке: метафоры, синекдохи, слитно пишущиеся союзы... Записка вышла обстоятельной, как «Война и мир» в пересказе одессита. Автор по-журналистски подробно изложил суть дела. Ротного не выдал. Написал, что нехватка витаминов в питании военнослужащих ведет к ускоренному развитию и обширному распространению фурункулеза и стрептодермии, которые пагубно влияют на здоровье солдат, а следовательно, и на качество несения службы.
       Чем именно — изящностью ли слога, легкостью ли пера — неизвестно, но Пиф был сражен. Приказал отсыпать полмешка моркови и доставить солдатам. В роту Громыч вернулся Гераклом, совершившим тринадцатый подвиг. Деды — и те зауважали: самого Пифа разжалобил!
       
       Прошлой осенью проскользнул слух: бригаду отправляют в Чечню. Борька улучил момент, выбрался домой. Матери соврал, что все по-прежнему. Через год, вернувшись, сознался, что приезжал прощаться — мало ли что...
       К наступлению солдат готовили давно. Крутили трофейные чеченские фильмы. То, что в этом сентябре показали по телевизору всем, ребята из ОБрОНа видели еще год назад. Без затемненных фрагментов на экране. Видели, как боевики издеваются над пленными: отстреливают пальцы, отрубают головы. В солдатах растили ненависть. По словам Борьки, в еду примешивали препараты, вызывающие агрессию. Ребята были готовы уничтожить всякого, кто хоть немного похож на чеченца, — «рвать их надо».
       Перед вылетом в часть приехал православный священник — благословлять воинов на сечу. Один из Борькиных друзей, татарин, заартачился, но Борька его убедил: будут тебя хранить два бога — твой, мусульманский, и мой, христианский. Оба парня, слава обоим богам, вернулись с войны. Сам Борька два года проносил, не снимая, образок и медный амулет — подарки мамы и сокурсницы. А еще — железную бляшку на цепочке, номерной жетон, «подарок» МВД.
       В новостях все время твердили: наши войска продвигаются... успешно проводят операцию... уничтожена сотня боевиков... Хамамат-Юрт, Баба-Юрт, Кизляр, Червленная-Узловая, Толстой-Юрт — Громыч там был. Говорит, правда хорошо движемся, быстро. Они, ребята из ОБрОНа, проводили те самые зачистки населенных пунктов от боевиков. Был приказ: уничтожать бандформирования — уничтожали. Был приказ: разоружать население — разоружали.
       Но один раз Борька не смог отнять карабин у старика-дагестанца. «Когда сюда придут чеченцы, как я буду защищать свою семью?» — спросил он.
       В Дагестане русских солдат принимали как спасителей. «Бейте их, мальчики!» — кричали женщины проезжающим на танках и закидывали фруктами и овощами. Громыча случайно чуть не прибил арбузом щедрый дагестанский парень.
       В Чечне женщины кричали другое: «Вот вернутся наши сыновья, будут играть вашими головами в футбол», — и натаскивали на солдат клыкастых «нохчей», полусобак-полуволков.
       Борис не хочет это вспоминать. Как не хотел ненавидеть чеченский народ. А приходилось.
       По ночам, кроме стрекотания и пощелкивания радиоэфира, Борька слышал, как чеченцы дразнили и подначивали русских:
       — Колян, ты слышишь, Колян? — так они называли наших солдат, как мы всех фашистов — фрицами во время войны. — Мы найдем тебя и убьем, убьем твою семью, разорвем всех на части.
       Борька разговаривал с радистами по ту сторону эфира. Сначала по-человечески. Но когда злобный чеченец начинал перебирать Борькиных родственников до двенадцатого колена, Громыч не выдерживал и разражался неслыханной матерщиной.
       
       Сейчас Громыч спокоен, как генерал после победы. Весело смакуя подробности, он с удовольствием рассказывает, как на чечено-дагестанской границе их кормили рисовой кашей на молоке. Или как вечером друг бренчал на раздолбанной гитарке. Или как вызвали однажды его в особый отдел.
       Приходит Борька к начальнику. Тот сычом смотрит. Выкладывает на стол письмо Громову Б.Н., отправленное правительственной почтой, да еще со штампом Госдумы: «Что это такое? Ты где про нас что говорил, а, Громов? В университете, говоришь, учился? Знаем мы таких интеллигентов!». Парня передернуло. Пропорол пакет, а там листок в клеточку и накорябанное от руки письмо от соседа по общаге коммуниста Славика. Как дела, мол, вояка? Новости из Москвы читали всем особым отделом.
       
       Наведывались журналисты. Телевизионщики снимали несколько планов — солдаты в окопах, солдаты на танке, брали комментарий у начальства и уезжали. Однажды, правда, Борька дал интервью какой-то иностранной телекомпании. В рамках школьного курса по английскому рассказывал о моральном состоянии войск. Если не находил слов, помогал себе лицом и руками. Если не понимал вопроса, на всякий случай вставлял «йес, ит из». Блеснул, так сказать, знанием иняза.
       В начале ноября дембельнулся. Ехали с другом. Ему — в Нижний Новгород, тоже через Москву. Прощались в привокзальном кафе: пропивали остаток «гробовых» денег — тех, что шлют родственникам погибшего солдата. Выжившие уезжают домой с ними. Вдруг увидели, что какие-то обалдуи пристают к продавщице. Борька с другом вступились за женщину, выкинули юнцов за шкирку. Прибегают милиционеры: на асфальте — три тела, над ними — солдаты в камуфляже. Хулиганов скрутили, солдатам выразили благодарность.
       И потом еще долго обходили стороной кафе, где пили два демобилизованных разведчика.
       
       P.S.
       Сейчас гражданский Громов кроет железом дом в Москве. Как в армии, оберегает мирных жителей. От осадков. Вечером принимается за очередной роман в стиле фэнтези. Боевики ему уже не интересны.
       Его бывший сосед, коммунист Славик, оканчивает журфак. Борька будет поступать весной. Снова на первый курс.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera