Сюжеты

ФОТОГРАФИНЯ

Этот материал вышел в № 8 от 03 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Казалось, что Скурихина снимает страну. Но оказалось — себя. И мы через объектив увидели планету Майя Муж—нелегал, бежавший с острова в Юго-Восточной Азии, кошка сиамская, ежи и коричневые жабы на даче, заросшей двухметровой мятой. И...


Казалось, что Скурихина снимает страну. Но оказалось — себя. И мы через объектив увидели планету Майя
       
       Муж—нелегал, бежавший с острова в Юго-Восточной Азии, кошка сиамская, ежи и коричневые жабы на даче, заросшей двухметровой мятой.
       И полные холодильники фотопленки
       
       Сначала была «Правда», и считалась она правдой. И было фото, считавшееся жизнью. На снимках Анатолия Скурихина улыбались сеятели, стахановцы и осоавиахимовцы. И привел он в «Правду» малютку Скурихину, дочь родную, беспартийную, вечную пионерку.
       Выдали Майе пленку и «лейку», заслали на Кубань, где товарищ Хрущев проверял морозостойкость кукурузы и давал советы, как прижучивать колорадских жуков и изгонять кубанских долгоносиков. Солнце, Хрущев стоит в шляпе — первое лицо государства по уши в тени. Тут девочка с «лейкой» говорит как бы в пустоту: «Шляпу подняли бы. Иначе глаз не видно». Затихли долгоносики, попрятались жуки, поседел секретарь райкома. Но Хрущев не рассердился, сдвинул шляпу на затылок, улыбнулся Майе...
       В кукурузных полях затерялся военный аэродром. Врывается девочка с «лейкой» и требует самолет до Москвы, какой угодно — кукурузник или бомбардировщик. Вскоре на военный аэродром приземлился мирный рейсовый самолет Адлер–Москва, которому предельно четко рекомендовали забрать у девочки пленку. Утром Хрущев улыбался всем советским подписчикам.
       Сибирь. Телеграф закрыт — все ушли на свадьбу. Скурихина прочесала рестораны города Иркутска и притащила на рабочее место хмельную телеграфистку. Кажется, не невесту. За утренней яичницей советские люди лично убедились, что через речку Киренгу перекинут путепровод. Скурихина всюду таскала шапку из зайца, переходящую. Ходят женщины-бетонщицы в спецовках, живут в бараках, питаются камбалой, потому нефотогеничны. В зайцевой шапке — хоть на обложку. Если намекнуть про показуху, Скурихина так ответит: «Им же самим хотелось, чтоб хорошенькими вышли».
       На поворотных съездах строила делегатов, чтоб каждой твари — по паре. Дояр с дояркой, рыбак с рыбачкой, сталевар со сталеварихой и мать-героиня — одна. Лица застывшие, локти работают — все хотят быть крупным планом. Только кадр сделала, вбежал летчик-истребитель, гроза Люфтваффе. Опоздал. При всех доярках разревелся. Ничего, на героев пленки не жалко. Летчик просох и вышел орлом.
       Черненко награждает пятерых литераторов. Сам бубнит по бумажке, писатели — вдоль стеночки, ордена — на подставочке. Вдруг старик побелел, покачнулся и рухнул мордой в ордена. Писатели лишились дара русской речи. Охранники не растерялись. Подхватили «объект», поставили вертикально. Через минуту порозовел, ожил и снова стал бубнить. Не с начала бумажки, но с той самой фразы, на которой отрубился.
       Скурихина та и к обморокам была привычна, и к смертям клиническим. Тот год прожила в палате, где от лейкоза умирал ее младший сын.
       Вместо заслуженного отдыха государство обеспечило Скурихину митингами, катастрофами, горячими точками.
       Если мир — азербайджанская женщина сидит дома, если митинг — она в первых рядах. Чуть ее толкни, падает, как существо восточное и тонкое. Тогда за нее заступаются близкие родственники числом до тридцати тысяч. На бакинской площади Скурихину — как существо русское и толкающееся —ухватили за волосы, но она швырнула в толпу металлической камерой «Лейка». Восточные женщины увлеклись трофеем, хватка ослабла, Скурихина завопила. С вокалом был порядок. Однажды докричалась до глухого Брежнева, на аэродроме. Генсек услыхал, обернулся, помахал ручкой. В Баку на крики явился ОМОН с дубинками и отбил у восточных женщин и Скурихину и «лейку».
       В Ленинаканский район приехала в модном пальто за день до землетрясения. Когда горы дрогнули, нашла машину — и в эпицентр. Помнит только, как в самом Ленинакане кран растаскивал школу, и дети лежали в ряд, как на пионерской линейке. И через день лежали. Забирать было некому.
       Ночью успела переодеться. Попутным самолетом слетала в Москву, передала пленки, забежала домой и напялила бывалую куртку — пальто длинное, неудобно по завалам лазить.
       Собрались всем отделом у Скурихиной на даче, где ежи, коты, деревья и коричневые жабы. В воздухе пахло двухметровой мятой и шашлыками. Кто-то поймал по радио, что молдавская авиация бомбит Бендеры. Хозяйка встала из-за стола, извинилась, прыгнула в электричку... Через день лежала в окопе на левом берегу Днестра, пережидая, пока у товарища пилота выйдут шариковые бомбы. Потом фотографировала детей, которые не успели спрятаться.
       Когда в Литве брали телецентр, Скурихина сняла восемь трупов. В родной редакции сказали, чтоб не суетилась. Все жертвы уже подсчитаны: по одному убитому с каждой стороны.
       А после штурма «Останкино» ее саму могли посчитать. Мальчиши-Кибальчиши перебили стекла и бежали от милиции в подземный переход. На ступеньках уронили женщину, потери не заметили... Скурихина до сих пор уверена, что восстание задушили израильские спецслужбы. Три перелома на правой руке патриотам простила.
       Между делом Скурихина возвела личную дачу. У мужа-нелегала была припрятана штука баксов, чтобы съездить на родной остров, когда падет режим, — ПРОВЕРИТЬ. Но первым пал рубль. Тогда Скурихина конвертировала мужнину ностальгию в грузовик кирпича и бригаду украинцев. И отстроила себе малую родину, где и обитают ежи и коричневые жабы, куда на шашлыки съезжается полредакции.
       И спросят мужики, военные и штатскии: «На фига женщине, у которой и муж, и дом, и пенсия, на фига такая жизнь?» Вот скурихинская Катя — сиамская. Обеспечена сиамским же котом Райкиным, едой и ванночкой с песком. Но зачем-то все лето пропадает в зарослях двухметровой мяты. С кошкой и то понятней. Неделю назад родила котят, сиамских лишь наполовину. Все в маму, лазают по обоям до потолка. Майя Анатольевна их перехватывает и приземляет. И еще один вопрос: как кот Райкин такое терпит? Любит, наверное. Скурихина взвешивает котят за шкирку и стыдит: «Кто ж вас таких возьмет? Уже вся оппозиция в котах».
       После путча «Правда» делилась и плодила себе подобных, как инфузория-героиня. У грека Янникоса, у коммуниста Зюганова, у буржуя Потанина — у всех была своя «Правда». Потанин поселил верных ему ленинцев и примкнувшую к ним Скурихину в особняк на Острякова, 6. Но рубль рухнул еще раз, и Потанин понял, что не потянет. Журналистов разогнали, поставили директором какого-то Ширяйхина.
       Когда Скурихина пришла забрать вещи и фотоархив, ее не пустил охранник. Так украли снимки — с Хрущевым, со стройками, с митингами и войнами. Считай, жизнь украли.
       На прощание Скурихина пытается впарить мне полусиамского котенка. У самой давняя мечта — завести лошадь.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera