Сюжеты

РОЖДЕСТВО ПОД ЧАСАМИ БЕЗ СТРЕЛОК

Этот материал вышел в № 1 от 10 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

...Темный вечер, облезлые железные ворота во двор. Ленинградский проспект, в лужах дробится свет из окон полуподвала — галереи «Спайдер-Маус». В начале девяностых здесь провозгласили такое течение — РЕМАРТ. От слова «ремонт»: в начале...


       
       ...Темный вечер, облезлые железные ворота во двор. Ленинградский проспект, в лужах дробится свет из окон полуподвала — галереи «Спайдер-Маус».
       В начале девяностых здесь провозгласили такое течение — РЕМАРТ. От слова «ремонт»: в начале девяностых здесь как-то очень надеялись на ремонт, понятый концептуально: как отмыватизация и побелизация всей страны.
       На 80 примерно кв.м. необъятной Родины — сбылось. Бесхозный, склеротическими струпьями старой краски покрытый, подвал стал пространством морозной белизны, корабельной чистоты.
       Грязи, помнится, выгребли!.. Как из хорошо пожившего подсознания.
       На одной стене оставили нетронутый, не пойми какой квадрат. Лоскут фактуры, к которой лет шестьдесят не прикасались ни мастерок, ни малярный валик.
       В целом это был очень печальный образ.
       РЕМАРТ изобрел(а) Маус, он же — художница Марина Перчихина, она же — Г-нъ Мышъ, книгоиздатель. Мышь-галеристка — в 1991 году собрала из подручного помоечного материала Музей Неизвестного художника, музей с покоробленными жестяными вывесками московских окраин, с обрывками плакатов по технике безопасности празднования Седьмого ноября, с программным произведением — горстью сухих чешуек краски, соскобленных с холста... Музей пустоты, стоячего, как болото, времени, развоплощенного человеческого духа.
       Должен же был кто-то напоследок все это пожалеть?
       Вот она и успела. Закрывали экспозицию в дождливый вечер 18 августа 1991 года.
       Мышь-художник внимательна к фактуре старой бумаги, выщербленной стены, ржавой жести, прошлогоднего бурого листа, изношенного хаки, — к растянутой и увядшей коже места и времени.
       Зоркая жалость к материи, из которой выкроен окружающий мир, к материи, которая уж почти не прикрывает духа и не греет его, — так износилась, так ветха! — вот кредо маленькой галереи на «Аэропорте».
       У книг издательства «Мышъ»
       изгрызены краястраниц
       Об атомном взрыве мышь узнает последней
       и редко является его причиной
       Мыши не делятся на славянофилов и западников
       Мыши не бегут с корабля
       В «Табели о рангах» мышь не стоит
       потому что не умеет
       РЕМАРТ имеет вполне реалистический анамнез. Когда-то г-нъ Мышъ был юным живописцем и сценографом. Дебютировал спектаклем «Золушка», в котором блистал во всех отношениях Костюм Хрустальной Туфельки. А в восьмидесятые годы в мышьей творческой судьбе над всеми жанрами возобладал ремонт. Квартирный, косметический. Побелка, шпаклевка, оклейка...
       И вот однажды за ремонт заплатили — много и сразу. А г-нъ Мышь шел в гости к друзьям, художнице Ирине Уваровой и писателю Юлию Даниэлю. Было это до публикаций и демократизаций — совсем в другие времена.
       И совсем в другой жизни.
       У Юлия Марковича был день рождения. В магазине «Букинист» Мышь увидела идеальный подарок — тридцать черно-зеленых томов Диккенса.
       Даниэль Диккенса любил. И этот факт — как-то к лицу им обоим.
       Ремонтных денег в аккурат хватало. Но без такси.
       ...Доставила.
       Мышь в брызгах краски, с тридцатью томами Диккенса под ноябрьским дождем — тот случай, когда человек при крайней надобности может передвигать груз весом с самое себя.
       Ибо Мышь — некрупна. Церковного типа. Весом и ростом — с эти тридцать томов.
       Св.Франциск не проповедовал мышам,
       видимо, имея на это свои причины
       
       ...Поди проповедуй: Мышь — концептуалистка и воинствующий агностик!
       Стихи о Маусе пишет Спайдер, скульптор Игорь Иогансон. В белом подвале стоят по стенам игоревы мощные ню, вытесанные из каштановых плах. У торцовой стены — инсталляция: исполинский, палеонтологических масштабов остов башенных часов, предназначавшихся когда-то для Южного Речного вокзала.
       Кривая прорезь для закрепления несуществующего механизма времени превращает башенный остов в знак инь-ян. Ян просверлен по сердцевине. В принципе это для стрелок, но стрелок нет. Внутри колеса — зубчатый тракторный обод.
       Несколько гипсовых статуэток вставлены в стальные зубья — накосо, на излете, головами вниз.
       На коротких тяжких цепях — колесо качается...
       Резать темное, тяжелое дерево в тени несуществующих часов — занятие медитативное. В девяностые годы, когда добрые люди переставали писать стихи, Игорь Иогансон начал, сам для себя изобретя форму.
       Эти длинные циклы публикуем в отрывках (с разрешения автора). Их трудно цитировать: здесь важна протяженность, наворот, захлест, повторение (и вдруг — переигрывание) первой строки, жесткая неожиданность второй, темы и вариации.
       И — горькое исступление финала.
       Историческим оптимизмом Игоря — седобородого, голубоглазого, худого, в старой джинсовой куртке — право, не попрекнешь:
       Нам каждый город нынче — Китеж-град.
       Глянь вверх — там блики и плотва флиртует.
       
       Может быть, именно скульпторам самое время стихи писать. Они привычны к сопротивлению материала.
       ...У-у, какие тут приключались эстетические поиски! Авангардисты из Питера просили для вернисажа с фуршетом саксонский прабабушкин сервиз, что не очень типично для концептуальных акций. Но посуду дали.
       Вечером «старый сакс» оказался в экспозиции. На тарелках размещены булыжники и лишайники, и красно-желтые, как «птичий глаз» старого переплета, среднеазиатские октябрьские груши. Срезы белой мякоти их покрыты пушистым сизым налетом.
       Это было омерзительно. И очень красиво по фактуре.
       Это называлось «инсталляции из плесени». И как-то уживалось с РЕМАРТом.
       Те же силы развернули хэппенинг (а может, перформанс): выходила голая пухленькая барышня с крысой на плече. Б. и К. (барышне и крысе, а не Бреннеру и Кулику) полагалось, не помню по которой племенной космогонии, съесть честно, напополам дождевого червя. Это радикально улучшило бы баланс тонких энергий во Вселенной.
       Барышня жертвенно скушала. Крысу всем хэппенингом не смогли уломать.
       Отчего и тонкие энергии до сих пор искрят как попало...
       РЕМАРТ начала девяностых включал в себя много жанров: новых и очень хорошо забытых. Синим январским вечером я пробиралась в подвал, бормоча «шли шесть мышей»... Шли они за мной цепочкой, крепко ставя валенки в нарядный снег, — мышь за мышью, все — младшего школьного возраста.
       Прямоугольник дверей сиял золотым светом...
       — А-а-х! У Господина Мыша — настоящая нора!
       Дети ссыпались вниз по узкой каменной лестнице.
       Было — уже кой-как празднуемое, уже с лозунгами славянской вязи поперек Чапаевского переулка — Рождество Христово. 7 января 1993 года.
       У Мышей в подвале играли настоящий вертеп. Действо, начисто истребленное в 1930 годы на будущей территории СНГ, — воскрешенное этнографами, художниками, режиссером Виктором Новацким по словечку, по дощечке, огарку и лоскутку.
       Вертепщикам на Святках положено бродить по дворам. Игорь Иогансон зазвал раешников в галерею и с упоением сколачивал пестрый, двухъярусный, сияющий фольговой Рождественской звездой вертепный ящик.
       В морозных, беленых стенах галереи пылали восковые свечи на ширме. Смуглая Ольга Юкечева в черном платье, в павловопосадском, черном в розанах, платке плакала, как Рахиль, колядовала и славила Младенца.
       Сколько народу! От семидесяти до семи лет здесь все едины: никто из живых не видел этих тряпичных ангелов никогда... Именно от Мышьего Рождества разошлись по Москве вертепные действа.
       ...А на четвертое Рождество — прожженная-прокуренная галерейная слобода запела хором — убитые, упраздненные, с миру по нитке заново сотканные слова:
       Просим-молим, Царю,
       Небесный Государю,
       Даруй лето, лето красно...
       Иогансон, хозяин дома и вертепный плотник, пел громче всех. Сиял весь: волосы, борода, очки, гвозди и молоток в кармане куртки.
       И шпателем по бетону на стене был воспроизведен игорев концепт:
       ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ УСНУВШАЯ ВЕЧНЫМ СНОМ,
       НИЧЕГО НЕ ОЖИДАЮЩАЯ ТЬМА,
       ПОЖЕЛАВШАЯ ОСТАТЬСЯ НЕИЗВЕСТНОЙ.
       
       Игорь ИОГАНСОН
       
       У НАС ПРИ ВЗЛЕТЕ ГИБНУТ КАНАРЕЙКИ —
       ИМ НЕ ХВАТАЕТ ВЗЛЕТНОЙ ПОЛОСЫ
       
       Из цикла «ЧАСЫ С КУКУШКОЙ»
       
       На месте преступленья четкий след
       Минутной стрелки. Всех убило время.
       
       В часах кукушка-ворон. Каждый час
       Оттуда «Never more!» кричит. Хоть сдохни!
       
       В часах мужик-кукушка. Каждый час
       Оттуда — мат. (Хоть верно, но противно).
       
       ...В часах кукушка — «Дедушка Крылов»,
       И, что ни час, то — басня. Надоело.
       
       В часах кукушка Пушкин. «Здравствуй племя
       Младое, незнакомое!» — кричит.
       
       ...В часах Дантес-кукушка. Каждый час
       Стреляет в Пушкина. А Пушкина все нет.
       
       ...В часах Пегас-кукушка. Каждый час
       Копытом оземь бьет: «Ни дня без строчки!».
       
       ...Часы с царем. С каким — не помню. Пестель
       С Рылеевым свинцовым вместо гирь.
       
       ...Часы с кукушкой-стрелочником. Стрелки
       Он переводит — время сходит с рельс.
       
       ...В часах народ-кукушка. Как он там
       Кукует и когда — пока неясно.
       
       В часах народ-кукушка. Он невнятно
       Кукует каждый час и — к топору!
       
       Часы с кукушкой-Родиной.
       «Ку-ку! — кричит она.
       — Ку-ку! Еще не вечер!»...
       
       В часах кукушка Гоголь. Каждый час
       Том «Мертвых душ» в огонь бросает с криком.
       
       Из цикла «МЕЖТЕМЬЕ»
       
       Пророк в России — больше, чемпророк.
       Он в будущее даже и не смотрит.
       
       Из цикла «МЕЖПОЭМЬЕ»
       
       Граждане! Поезд с чужого пути
       Идет в безусловный тупик!
       
       
       Из цикла «ВОРОТА В САД»
       
       Ворота в сад. Там некогда встречала
       Свободного охрана. Сад шумел.
       
       Ворота в сад я помню изнутри.
       Снаружи — нет. Бежал — не оглянулся.
       
       У сада на воротах: «САД ЗАКРЫТ».
       Сады не закрывают. Их лишь рубят.
       
       Ворота в сад. Открыл, а там стреляют
       Друг в друга дети. Детский это сад.
       
       Ворота в сад. Написано: «Вишневый».
       Открыл — там сакуры. Я плюнул и ушел.
       
       У сада на вратах три буквы матом.
       Под ними номер почты полевой.
       
       ...Ворота в сад. Их открывает няня,
       А закрывает дюжий санитар.
       
       ...Ворота в сад. Вошел, а сзади — надпись:
       «НЕТ ВЫХОДА». И сад зазеленел.
       
       ...Ворота в сад чужой. Там дождь и слякоть.
       Здесь дождь и слякоть те же. Но свои.
       
       Ворота в сад закрыты на ремонт.
       Чужие люди красят листья желтым.
       
       ...Ворота в сад. За ними кран с живою
       Водой и с мертвою. К живой стакана нет.
       
       ...Ворота в сад. Меж створками их мышь
       Едва прошла, и тень туда ж втянула
       
       Из цикла «ВСТАВНАЯ ЧЕЛЮСТЬ»
       
       Вставная челюсть хороша как символ:
       Внизу — колосья, а над ней — звезда.
       
       Из цикла «ЗАОКОННЫЙ ТЕРМОМЕТР»
       
       ...Сплю, возвращаясь с тихой вечеринки,
       Что сам себе устроил, запершись.
       
       На сером волке моего народа
       Любой царевич мчит в свой волчий рай.
       
       ...Я опасаюсь мыслей — как обступят —
       И думай и гадай — о чем они!
       
       Орла в гербе трехглавым надо сделать —
       Двух точно не сносить ему голов!
       
       Сидели б тихо — вновь бы стала плоской
       Земля, как встарь, — и можно было б жить.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera