Сюжеты

ХРИСТОС РОДИЛСЯ В СЕЛЕ ГОРОДЖИВ

Этот материал вышел в № 2 от 12 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Традиция «вертепного действа», народной рождественской кукольной мистерии, была начисто уничтожена в 20-е — 30-е годы. С 1993 года вертеп воскрес, его играют на Святках по всей России. И это — чудо. Чудом мы обязаны режиссеру Виктору...


       
       Традиция «вертепного действа», народной рождественской кукольной мистерии, была начисто уничтожена в 20-е — 30-е годы. С 1993 года вертеп воскрес, его играют на Святках по всей России. И это — чудо.
       Чудом мы обязаны режиссеру Виктору Новацкому, музыканту и фольклористу Дмитрию Покровскому. И художнице кукольного театра, искусствоведу Ирине Уваровой. Рассказ ее о том, как начинались в 60-е годы. эти «поиски несуществующего», воскрешение умерщвленного.
       В своем роде — экспедиционный полевой журнал. Маршрут — крут и горек. Теперь об участнице экспедиции.
       Впрочем, об Ирине Павловне Уваровой исчерпывающе написал в 1819 году Эрнст Теодор Амадей Гофман.
       У него в «Крошке Цахесе» беспристрастно изложена история страны, в которой ретивый князь и его камердинер ввели просвещение — т.е. вырубили леса, насадили картофель, выучили юношество ввечеру петь хором... Но прежде выслали в несуществующее государство Джиннистан всех местных фей: при них ввести просвещение не удалось бы.
       Только фея Розабельверде, не желавшая покидать страну, дала обязательство жить замкнуто и тихо, пить в одиночестве кофе из китайской чашки, управлять приютом для благородных девиц, зваться канониссой фон Розеншен.
       А при крайней гражданской необходимости — вязать носки для армии.
       Но она утаила от реквизиций кой-какие кунштюки: иногда, сбросив черное длиннополое нечто, канонисса представала в своем обличье — в белом хитоне со стрекозиными крыльями за спиной, с розами в волосах и с магическим золотым гребнем!
       И по-прежнему превыше всего, как это принято у фей, ценила две вещи: тепло и свободу.
       Чем ни занята Ирина Павловна — делает ли эскизы к марионеточной опере «Ворон» по сказке К. Гоцци, пишет ли эссе о народной драме, о Мейерхольде, Габриадзе, Параджанове, греет медный кофейник зимним утром на плите, печет пирог с капустой, оклеивает елочный шар клочьями старых кружев, зряшно пробует написать об Ольге Глебовой-Судейкиной в лаковый журнал, цветными и золотыми карандашами, на станине «Зингера» умостив альбом, рисует ангелов (она всегда рисует ангелов в Сочельник...), я думаю: после всех реквизиций, пения хором и высылок в несуществующее государство Джиннистан в стране Советов и Постсоветов уцелела фея Розабельверде.
       Елена ДЬЯКОВА

       
       Место это находилось на Львовщине, а дом, куда мы попали, стоял на большом плоском пространстве, огороженном по горизонту сушеными скелетами старых ив. Ночь наваливалась на соломенную крышу, спеша разобраться в сложном хозяйстве звезд и комет, где тысяча девятьсот шестьдесят два года назад из черного яйца вселенной вылупилась желтая, как цыпленок, новая звезда.
       Засветло в комнату внесли «дедуха» — несусветную охапку сена из скирды, росшей за домом и похожей на исполинский гриб. Сено побросали на земляной пол, на другой день его сожгут во дворе вместе со всем, что упало, — с гребенкой и ложкой, а то и башмаком. На стол тоже набросали сено, сверху неровно постелили тусклую клеенку, алюминиевые вилки плыли, ныряя в серый студень клеенки, и всплывал граненый казенный графин самогона. В Сочельник ставили гостям то, что родила земля. Мокрый картофель в чугуне и мелкие черные комья каши, запеленутые в капустные листья, как младенцы.
       Часам к десяти стали приходить соседи. Сидели в пальто, отказывались от угощения, ели чинно, пили скорбно и строго. Горели три свечи, воткнутые в пустые бутылки, света было — кот наплакал, и черны были углы комнаты, южные глазницы женщин и тени под сборчатыми подбородками старух. Вдруг кто-то запел тонко и чисто:
       На горе на горке
       Дуб стоял зеленый
       К песне кинулись другие голоса, подхватив, понесли дальше:
       Пастухи пасли там
       стадо
       Вдруг случилось чудо
       Слетел ангел с неба
       С бочкою вина
       Угостил всех пастухов
       он
       А бочка полна
       Угорает ангел
       Кланяется низко
       Сходите пастухи
       в вертеп
       Там Христос родился
       Пришли они к вертепу
       Петь Младенца стали
       Божья Мать Святая Дева
       Пастухам сказала
       Вы не с Украины ли
       Пастухи идете
       Что так сердце
       веселите
       Хорошо поете
       Правда мы с Украины
       С веселого края
       Там так ясно светит
       солнце
       Словно в Божьем рае
       (Из песен, собранных в селе Городжив Ярославом Верещаком и переведенных с украинского Юрием Айхенвальдом. Знаки препинания сняты мною, с ними текст как-то неуловимо менялся в сторону литературы. И. У.)
       В селе было очень холодно и тихо, в эту ночь забрали в дом угрюмых цепных псов. Попав в тепло жилища, они так обалдели от райского блаженства, что и кошки их не бесили. В память о Вифлеемском хлеве в сени взяли корову. Большая старуха, уже позабывшая все колядки, отерла рот концом серого платка и рассказала свое, радуясь, что помнит. Когда Христос родился, понесли деревья ему подарки, яблоня — яблоки, вишенка — вишни. Да только елка не приближалась и плакала тихонько, страшась уколоть Младенца. Но пожалел Он ее, сироту, и воздал ей игрушками и сластями, оттого и нынче ее украшают.
       Жестом статиста из народной массовки указала она на елку в углу, убранную тремя стеклянными баклажанами, одной церковной свечкой и пятью конфетами «Ласточка».
       Вечнозеленость елки замыкала древний праздник растений. Может быть, они, растения, справляли свой праздник от пятого дня творения, когда еще и животных не было на свежей и нетвердой планете Земля. Съевши растительную пищу и вкусив убойного свекольного напитка в ночь перед Рождеством, люди причастились к таинственному обновлению природы. Студеной зимой в промерзшей почве она вынашивала будущее зеленое дитя.
       Повеселев, гости отвлеклись, пели про доверчивую Галю, а малый, отслуживший в танковых частях под Наро-Фоминском, душевно исполнил «Черного кота».
       Свечи догорали, напуская на пустые бутылки парафиновый саван. Гости расходились. Хозяйка прибрала посуду, отдельно поставив тазик с остатками кутьи и узвар в трехлитровой банке. Этой ночью малороссийский дом навещали души предков, и в тазике, и в банке было: угощение душ. Они (о том пели в колядках) спешили по шатким мосточкам, по узкой доске, по опасной жердочке — только бы дойти к своим.
       А были они, души, вроде малых прозрачных куколок и спускались сверху по стенке — так неохотно поведала хозяйка, туго поддаваясь бестактным этнографическим расспросам. Так в Сочельник впервые возникло это: кукла. А рано утром у порога запел мальчик о том, что чистая Дева Сына родила. В ясли положила, сеном притрусила Божьего Сына. В руках он держал вещественное доказательство тому, что говорит чистую правду. Доказательство имело вид маленькой конуры с передней стеклянною стенкой. Внутри тлел одутловатый огарок. Лежал бурый мох, и в него воткнута была плоская кукла, упрятанная в красную тряпицу. Тут же лежал Младенец-сверток, его полотняное личико было помечено тремя точками крепко поставленным измусоленным химическим карандашом. Тут стояли и бумажные овцы, и тот же карандаш изобразил на них прямую, как щетина, шерсть. А в самой глубине была наклеена старая открытка с пышногрудой нимфой. Ее нагие икры, кокетливо показанные из вьющихся одежд, и пышные волосы выдавали причастность к польскому Cецессиону.
       То был вертеп, одичавший, как матрос после кораблекрушения, жалко прозябающий на необитаемом острове и отвыкший от речи. Ящик этот, седьмая вода на киселе тем гордым и пышным сооружениям, вертепам о двух этажах, при нарядных куклах с крупными печальными лицами, вырезанными из дерева знающими мастерами, этот городживский ящик растерял абсолютно все, но все-таки помнил главное: Христос родился. Это знание наполняло сооружение какой-то дикой первобытной силой, и застенчиво прикрывался он коптящим стеклом, словно стесняясь своей удаленности от культуры.
       — Христос родился — солнце сияет! Пели мальчики. Теперь их было трое, один со звездой на шесте, другой с колокольчиком, старательно сделанным из консервной банки. Оба при торбах, в которые благодарные хозяева бросали хлеб, орехи, яблоко и сало. И городские конфеты «Ласточка».
       — Христос родился!
       Это сообщение стоило жизни ранним христианам на Ближнем Востоке. На Западной Украине полторы тысячи лет спустя за мальчиками, ходившими с вертепом, спешила погоня. Говорили: один сбежал от погони в лес и там замерз. Говорили еще вот что. Учитель, поймав маленького преступника и поломав самодельный вертеп, требовал, чтобы тот выдал, кто ходил с ним с вертепом, и в щели школьных дверей защемлял ему пальчики...
       Что же это, Боже?
       Дети, перебитые Иродом, младенец, отнятый у Рахили, западянские школьники, загнанные до смерти, ходят тихим хороводом вокруг рождественской своей собственной елки, плачущей слезами кровавой смолы.
       Почему?
       И еще. Почему кукла упорно появляется к Рождеству? Души эти стеклянные, и куклы вертепа. Может быть, потому, что в эпицентре сюжета Младенец и дети?
       Не знаю.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera