Сюжеты

Алексей ГЕРМАН: САМЫЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ НИЧЕГО НЕ БЕРЕТ

Этот материал вышел в № 3 от 17 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

САМЫЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ НИЧЕГО НЕ БЕРЕТИли берет вверх ногами Помните такой призыв: «С кем вы, мастера культуры?» Прошедшая теленеделя показала, что — снова с теми, кто у власти. В «Президент-отеле» Марк Захаров, Михаил Боярский, Константин...


САМЫЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ НИЧЕГО НЕ БЕРЕТ
Или берет вверх ногами
       
       Помните такой призыв: «С кем вы, мастера культуры?»
       Прошедшая теленеделя показала, что — снова с теми, кто у власти.
       В «Президент-отеле» Марк Захаров, Михаил Боярский, Константин Райкин и другие заметные деятели искусства присягали на верность и. о. Но и в нашей гуманитарной элите есть те, кто присягает на верность не так часто и признает над собой только власть искусства.
       Один из них — наш замечательный кинорежиссер Алексей Герман. Кстати, у него если не и. о. президента, то уж точно глава администрации — его жена Светлана Кармалита. Дабы отвлечься от политического зуда некоторых властителей дум, захотелось поговорить именно с ним...
       
       — Я искренне присоединяюсь к кинокритикам, назвавшим «Хрусталева» лучшим российским фильмом 1999 года. Хотя, извини, сам по-прежнему больше люблю «Лапшина». Но, в конце концов, этот конфликт между хорошим и лучшим мое личное дело. Ясно, что ты — как ни крути — классик, и, значит, пора начинать писать «твой путь в искусстве». Ну вот, например, как ты впервые оказался на киностудии?
       — Первый раз на «Ленфильм» я попал на просмотр картины «Солдаты» году в 1956-м или 1957-м.
       И прежде всего отправился в столовую, потому что рано пришел, да и вообще, знаешь, школьнику же интересно. А в это время вовсю шла подготовка к сорокалетию Советской власти, и «Ленфильм» главным образом снимал кино про Ленина. Поэтому столовая была забита Лениными. Они все были в костюмах и все стояли за киселем из большого чана. Поскольку кисель вне очереди получали режиссеры-постановщики, все Ленины старались выглядеть, как Ленин, чтобы не выйти из образа и понравиться. И поэтому кисель себе они просили жестом, известным всей стране по памятникам. А в углу дремал пьяный Ленин, что было совершенно невозможно, и его тихо под ручки увели. При этом в коридоре прохаживался, сердито отвернувшись к стене, Сталин — одинокий, как собака, потому что быть Сталиным стало уже совсем непочетно. И Ленины с ним совершенно не общались. Вот это и было мое первое попадание в кино.
       — А профессиональную деятельность, насколько я знаю, ты начал не в кино, а в театре?
       — Я стал служить в БДТ, когда еще учился в институте. Товстоногов меня взял режиссером... Но что такое режиссер в БДТ и при этом не Товстоногов, оставалось большой загадкой, из-за которой я потом, возможно, и ушел. Помню, у меня был роман с девочкой Наташей Ивановой (но не литературным критиком), я сразу распустил хвост и сказал, что я режиссер Большого драматического театра. Она всплеснула руками и воскликнула: «Вы — Товстоногов?!»
       Потом я понял, что правильно ушел, потому что слишком хорошо научился быть любезным Георгию Александровичу...
       А первый подзатыльник от Товстоногова я получил в уборной театра. Я писал, подошел Товстоногов, встал у соседнего писсуара и спросил меня: «Почему вы приходите в театр позже меня?» Я начал оправдываться. И представь себе эту сценку: шеф писает и делает мне внушение, а я уже пописал, но из уважения к шефу и из-за табели о рангах не могу показать, что я уже все, и отойти, и тоже делаю вид, что писаю. Больше всего я боялся, что в этот момент войдут артисты и увидят мое странное поведение в сортире.
       А на память от БДТ у меня на долгие годы дома оставались задницы актрисы Зинаиды Шарко и актера Сергея Юрского, выполненные в пенопласте. Я их выбросил, только когда они совсем посерели. Задницы эти появились так. Товстоногов ставил «Божественную комедию» Штока. Там, если помнишь, Бог должен собрать человека, и сначала эту сборку решили делать из пенопластовых деталей, соответствующих физиологическим характеристикам исполнителей главных ролей. Но потом Товстоногов передумал — Адама и Еву стали собирать из воображаемых частей, и этот пенопласт никому, кроме меня — дежурного режиссера, оказался не нужен. А я даже для этих задниц заказал в театре специальные таблички. Так они у меня на столе с табличками и стояли.
       — В общем, как я понимаю, театр к тебе повернулся своей лучшей стороной. Ну а с чего ты начал в кино?
       — Тоже со второго режиссера. Только это совсем другое, чем в театре: должность чисто техническая. Вообще же кино встретило меня хорошо. Я попал к Владимиру Венгерову, к сожалению, мало оцененному режиссеру. Вот только сейчас стали показывать его фильмы в Музее кино. Его картина, в которой я и начал в качестве второго режиссера, — «Балтийское небо» (первая серия, вторая не заслуживает внимания) мне кажется одним из лучших фильмов о войне. Это было сильное кино, между прочим первое из наших, поехавшее в Венецию на фестиваль. И Владимир Яковлевич, которого я очень люблю и высоко ценю, тоже поехал в Венецию.
       Кстати, там с ним случилась такая история. У него были единственные носки, он их постирал, а ванны в Венеции оказались незнакомого ему устройства, и его единственные носки вместе с водой — буль-буль — в отверстие.
       Сначала он хотел повеситься, потом стал искать выход из положения, даже думал нарисовать носки на ногах... Вообще представь этот ужас — через час выходить на сцену, 1958 год, советский человек за границей, прожектора, а он без носков... Его спас актер, который был с ним в Венеции и у которого оказалась запасная пара.
       Тут почти плавное течение почти мемуаров Германа нарушила сама жизнь. На этот раз она приняла симпатичное обличье его со Светланой Кармалитой (жена и соавтор) бойкой студентки, которая от имени и по поручению, а также от чистого сердца простыми словами пришла поздравить своих преподавателей с Новым годом.
       Дело в том, что Герман с Кармалитой совсем было перебрались в Москву и даже стали преподавать на Высших режиссерских курсах, а тут вдруг появилась возможность снимать на «Ленфильме» «Трудно быть богом». Так что теперь на занятия они ездят из Питера, что утомительно, да и денег за свое преподавание получают меньше, чем тратят на дорогу. Но ездят — говорят, есть много талантливых ребят.
       — Значит, ради вот этих юных созданий так и мотаетесь туда-сюда?
       — Мы еще не очень мотаемся, надо мотаться больше.
       — И что, можно научить кино? Поэзии, например, научить невозможно...
       — В принципе тому кино, которым мы занимаемся, научить нельзя. И не надо. Мне кажется, что это даже как-то противоестественно. Я не знаю, как учат на поэтов. Ну как можно научить человека быть поэтом? Только попытаться заставить его читать другие стихи и постигать в них присутствие или отсутствие поэзии. Кино на самом деле такая же штука. Надо учить ремеслу, профессии. Но в принципе я для этого не нужен, тут нужен какой-то другой профессиональный режиссер, потому что если брать меня, то первое, что я отталкиваю от себя, это профессия, понимаешь? «Эта сцена снимается так-то...» Я вежливо выслушиваю, как она снимается, но знаю: если я так сниму — все, я погиб.
       Ученика стоит еще проверять на то, сколько он взял у тебя из предложенного. Тот, кто много берет, — совсем не обязательно талантливый человек. Может, наоборот: тот, кто ничего не берет или берет вверх ногами, и есть талантливый. Но и тот, кто берет много, тоже может быть человеком интересным, потому что он не закомплексован.
       Вот сейчас мы взяли со Светланой курс, а они ж не просто хотят учиться на кинорежиссеров — они хотят быть кинорежиссерами... У меня есть надежда, что мы их сейчас повезем в Чехию, чтобы они просто посмотрели, что такое кино, и увидели, что режиссер на площадке — человек жалкий... Ведь на самом деле романы в кино — это в основном романы с операторами... красавиц всяких там, которые снимаются... или со звукооператорами, ну с артистами, а с режиссерами в общем очень немного. Представь... На мне какой-то большой тулуп... Ну у меня-то вообще — поскольку тут жена рядом, какой может быть роман! Но на любом режиссере накутано много, поскольку ему надо дольше всех находиться на площадке и меньше двигаться, а больше орать. К тому же он заглядывает всем в глаза, потому что точно не знает, как надо делать, ему стыдно, что он делает плохо. Он орет на всех — даже не потому, что люди виноваты, а от ощущения собственной беспомощности. А оператор — он красив, на нем красивая куртка, он точно знает, куда какую камеру навести, он мужчина, слегка кривоног, в бутсах...
       — Я понял, в Чехию ты повезешь ребят для того, чтобы всех, кого еще возможно, от этой жуткой профессии отговорить. Что ж, это благородно. Как советует Толстой, можешь не писать — не пиши. Но сам-то ты едешь туда снимать. «Трудно быть богом» по Стругацким... Ты вдруг решил продолжить начатое Тарковским?
       — Я сейчас со Стругацкими попаду в трудное положение. Потому что все знают эту повесть наизусть. И вообще повесть написана забавно, а такого забавного кино не получается.
       — Слушай, а что это тебя все-таки вдруг потянуло на фантастику? Ты достаточно последовательно снял целую тетралогию: «Лапшин» — это тридцатые годы с потрясающим ощущением надвигающихся репрессий и войны, «Двадцать дней без войны» и «Проверка на дорогах» — война, «Хрусталев» — послевоенное «дело врачей» и смерть Сталина. Вроде бы ты такой «воспроизводитель нашей истории». А сейчас — раз, и перескакиваешь сразу через все «этапы большого пути»...
       — «Трудно быть богом», как мне кажется, — это 1999 год.
       — Это что же получается — ты каркаешь, что серых, пришедших к власти в этом году, неминуемо сменят коричневые или даже черные?
       — Дело даже не в фашистах — дело в представлении, что если ни во что не вмешиваться, все само собой устаканится. Бандиты отправят своих детей в Оксфорд, они приедут оттуда учеными, а у бандитов уже свои предприятия, и они уже не стреляют. Мы этим путем практически последние десять лет и шли. И что, кто-нибудь из Оксфорда вернулся?
       Значит, у нас, если что-то не регулируется, ничего и не получается? И возникает соблазн: а у Гитлера, Сталина, Мао — получалось! Так что, значит, должен прийти некто, для знакомства расстрелять первые сто тысяч и сказать всем остальным: а теперь будем строить капитализм?
       У Стругацких в повести есть такая фраза: а вот табачник с Табачной улицы, умнейший человек, по этому поводу сказал... Мы ее сделали рефреном всего фильма. Всякий раз, когда эта фраза говорится, никто не хочет слушать. В общем, что тот сказал, так никто никогда и не спросил, а может быть, он что-нибудь и сказал важное, чего не придумывало человечество. Мы в принципе так и картину хотели бы назвать: «Что сказал табачник с Табачной улицы». Все победы, когда снимают по Стругацким, получаются, если режиссер поначалу немножко отходит от них, а потом каким-то образом возвращается, делает круг. Начиная со «Сталкера», кончая одной из картин Сокурова.
       — Кстати, какие у тебя отношения со «Сталкером»?
       — Над «Сталкером» мои коллеги смеялись — я не хочу произносить имена, но это громкие имена. Очень смеялись. Нет, не в газетах — они искренне даже не столько не понимали фильм, сколько думали, что это шарлатанство. Дело дошло до пафосной истории, когда я встал из-за столика и сказал: «Дорогие друзья, вы меня простите, но мы со Светланой уже направили Тарковскому телеграмму, что это замечательный фильм, и если вы будете говорить в таком тоне об этом человеке, мы уйдем из-за вашего стола». Мне сказали: «Дурак, дурак, ладно, садись, мы больше его трогать не будем, хрен с ним, с Тарковским», — и захохотали снова. А сейчас я их всех смотрю по телевизору — боже ты мой, как они его поняли! А вообще — «Сталкер», кстати, наиболее понятная картина Тарковского. Она вся состоит из мастерства, а вот слова там, как и в «Рублеве», плохие.
       — Но текст — это, наверное, все-таки больше сфера компетенции сценариста, чем режиссера...
       — Я вообще утверждаю, что наше кино не поправится, пока не начнут работать со сценаристами. Режиссеры стараются писать сценарии сами, а они не умеют. Из-за бедности мы профессию сценариста отодвинули.
       — В общем, ты за разделение труда и высокий профессионализм. Между тем сам почти в каждом фильме снимаешь хотя бы одного-двух непрофессиональных актеров. Я уж не говорю о Пригове в «Хрусталеве», но и в «Лапшине» были хоть не тусовщики, но зато люди с улицы, и, по-моему, в «Проверке на дорогах» тоже...
       — Я тут противоречия не вижу. А в «Проверке на дорогах» снимались несколько постоянных людей в массовке с такими, знаешь, хорошими русскими лицами. И один из них мне показался способным. Тем более что ему не надо было учить текст. Там идет Лазарев (Заманский), а тот ему должен был пробормотать что-то вроде: «А ты предатель, сволочь, тебя надо стрелять...» И все. И зачем мне на такую роль было артиста звать? Артист начнет говорить с московским прононсом...
       Мы все этому мужику рассказали — и поехали! «Мотор!..» Он говорит: «Вы, жиды, заели нашу родину, ты, жид пархатый, попадись ты мне, сука, в лесу...» Я кричу: «Стоп, стоп! При чем тут жиды? Ты еврея-то сам когда-нибудь видел?» (А деревня была в Тверской губернии, глухая.) — «Не видел». Я говорю: «Вот — Ролан Антоныч Быков...» А Быкова тогда больше всего любили за роль полицая Тереха в «Вызываю огонь на себя», полного мерзавца. Все к Ролану обращались: «Дорогой товарищ Терех...» Вот я и говорю: «Наш дорогой товарищ Терех к евреям имеет отношение, я — тоже, а ведь я тебя выручил: ты лося завалил, ружье у тебя отобрали, жить не на что, а я тебе деньги плачу. Что тебе евреи плохого сделали?» Он отвечает: «Ты прости меня, я ничего не имею против товарищей евреев, бес попутал».
       Ладно, поехали. «Дубль два. Мотор!..» Молчит... «Что ты молчишь?..» — «...Жиды, суки, заели всю нашу жизнь!..» — «Стоп! Ну что ты к ним пристал?! Слушай, про жидов давай как-нибудь потом, отдельно. Сейчас надо что-нибудь, чтоб про фашистов, про немца. Давай порепетируем: «Немецко-фашистские захватчики, орды проклятые...» Ну давай хоть так...»
       Мотор! Поехали... «Вы, жидовские орды...»
       А про немецко-фашистских захватчиков он так ни слова и не сказал — потом мы его жидов озвучили немцами.
       — Слушай, а может, тут глубоко религиозные корни? Ну бабка, например, ему рассказала, что евреи Христа продали...
       — Насчет религиозных корней... Это было там же, на «Проверке...». В первый же мой приезд на съемку в брошенную деревню. Там для группы поставили сортир — с такими удобствами в наших деревнях до сих пор плохо, а это был 69-й год... Я в сортир вошел, а он весь обит внутри иконами, и седалище, или как там его назвать, если на нем располагаются на корточках, сделано из одной большой иконы. Это для артистов соорудили местные работяги. Понимаешь, деревня-то была брошенная, из изб ушли, иконы все оставили. И местные работяги решили, что это очень смешно — сделать такой сортир. А теперь давай говорить: Ленин там, большевики, Каганович... А эти — кто?..
       Тут я решил, что наш разговор получил естественное композиционное завершение. С Ленина и сортира начали — тем же и кончили. Вечные русские проблемы: преступная власть и томительная народная жажда очищения. А тут и звонок раздался — таксист. Значит, сейчас Герман отправится по пушкинскому маршруту Москва — Петербург, чтобы потом снова повторить радищевский: из Петербурга в Москву. И слава Богу, как бы к Нему ни относились в российских городах и весях, что есть такая мощная культурная связь между двумя нашими столицами, как Алексей Герман и его боевая подруга Светлана Кармалита.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera