Сюжеты

10 ГЛАВНЫХ СТРАХОВ В РОССИИ

Этот материал вышел в № 5 от 24 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Мы боимся одиночества, безработицы и «черных». Бога не боимся В детстве я боялся пауков, мертвых красавиц и коров. В юности — змей, сифилиса и смерти в воде. К зрелости, освоив науку вранья, я с элегическим вздохом стал объяснять свою...


Мы боимся одиночества, безработицы и «черных». Бога не боимся
       
       В детстве я боялся пауков, мертвых красавиц и коров. В юности — змей, сифилиса и смерти в воде. К зрелости, освоив науку вранья, я с элегическим вздохом стал объяснять свою патологическую лень хронической эргофобией — этим элегантным термином медики называют боязнь труда. Впрочем, неизлечимое заболевание не мешает мне коллекционировать наблюдения, статьи и социологические исследования — люблю мудреные таблицы! — о разного рода фобиях, каковых врачи насчитывают около 250. Среди них наряду с известными клаустрофобией и ксенофобией — экзотические декстрофобия (страх перед предметами, находящимися справа от больного) и фронемофобия (страх перед мышлением знаком многим, кто еще не забыл аббревиатуры СССР, КПСС и КГБ)...
       
       Навязчивые состояния, а фобии из их чрева, интересуют не только психиатров и фармацевтов — во многих случаях они позволяют судить о состоянии и динамике общественной психологии и создавать клинико-социологический портрет россиянина и того, что он с параноидальной настойчивостью и трезвым мазохизмом называет своей душой. Но не будем об очевидной шизофрении — это из другой области. Русским неуютно во взбаламученной стране: они считают, что будущее находится в будущем, а оно оказалось настоящим. Мы переживаем «футурошок», детально описанный Олвином Тоффлером тридцать лет назад.
       По данным ВЦИОМ, российская топ-десятка фобий по состоянию на текущий год выглядит так (по убывающей): болезни близких; безработица, бедность; свои болезни; произвол властей; преступники (последняя позиция в 1989 году, но уже в 1994-м — вторая); мировая война (вторая позиция в 1989 году); насилие на национальной почве; стихийные бедствия; публичные унижения; возврат к массовым репрессиям образца тридцать страшных годов.
       Мои личные ощущения, основанные на собственных наблюдениях и сообщениях СМИ, в общем не расходятся с данными социологов, хотя в своей «шкале страхов» я бы акцентировал внимание на новых для России — или хорошо забытых старых — фобиях: люди стали больше бояться одиночества, бедности и чужаков.
       Да и содержание традиционных фобий, среди которых с печальным постоянством десять лет лидирует страх перед болезнями близких и детей, — изменилось. Вместе с самой жизнью, разумеется. Ведь еще 10—15 лет назад худо-бедно действовали индивидуальные и коллективные механизмы спасения или противостояния страхам. Интеллигенция, особенно творческая, успешно использовала цинизм и лицемерие. А сколько было эскейпистских маршрутов: бежали «в бардов», в фантастику, в японскую словесность или хотя бы «за туманом» или в «только горы». Сегодня Высоцкого со слезой поют бритоголовые наци, фантастику читают неполовозрелые подростки, ехать за туманом в края, куда родителей былых романтиков гоняли под конвоем, сегодня сподручнее специалистам по истории политических репрессий, а «только горы», благодаря незабвенной первой киноледи нацизма Лёни Рифеншталь, у любого нормального человека ассоциируются с первоначальным периодом накопления нацистской идеологии и эстетики. Забравшись подальше от обывательского поросячьего болота на гегелевские вершины Абсолютного Духа, будущие зигфриды СС оттачивали самое страшное свое оружие — презрение к обыденности, отрицание нормы, что на практике привело кьеркегоровского свободного человека-единицу к бухенвальдскому нулю.
       Ушла в прошлое и ирреалистическая надежная поддержка партийных, профсоюзных и прочих организаций и учреждений, главная цель которой в итоге сводилась к тому, чтобы еще глубже погрузить человека в отношения несвободы. И любовь к больничному листу испарилась, и вовсе не благодаря соввласти и Минздраву, принимавшим жесткие секретные постановления об ограничении выдачи документов о временной нетрудоспособности людям трудоспособного возраста и сокращении возможностей госпитализации для пенсионеров. Больничный умирает потому, что здоровье сегодня — деньги. И хотя социологи левой ориентации уверяют публику, что потребление алкоголя растет лавинообразно и ведет к уничтожению генофонда России, спрос генофонда на тренажеры и спортивно-оздоровительные услуги, невзирая на финансовые проблемы, возрастает с еще большей скоростью.
       Страх перед болезнями близких и детей постоянен, как русский забор. Но содержание этой фобии в последние годы приобрело новый характер: люди стали бояться одиночества. Очень любопытное явление. Я знаю сотни людей, которые просто мечтают об одиночестве, и эта типично российская мечта не вызывает ничего, кроме удивления, у моих друзей — европейцев и американцев. Однако ничего загадочного тут нет: русские тысячу лет жили общинно, «склеенные» в одно целое (когда министр финансов, а впоследствии премьер Бунге предложил заменить подушный налог подоходным, Государственный совет империи понял, что речь идет о разрушении сельской круговой поруки, т. е. ответственности безответственных общинников, и отказал Николаю Христиановичу, дело которого пытались завершить Витте и Столыпин), теснились в квартирках, где нельзя было остаться наедине с собой. Не потому ли так уважали скитников-отшельников? Уважали и завидовали. Сегодня у страха перед одиночеством много граней: людям хочется наконец вырваться из стада и показать себя во всей красе, благо что на помощь сверху никаких надежд не осталось; но и боязно лишиться теплой ниши среди бедного группового существования, особенно когда группа-то сузилась до родственного круга, над которым в тумане трепещет лозунг: «Jeder fur sich und gegen alle» — «Каждый за себя и против всех».
       Страх перед одиночеством прямо связан с боязнью лишиться работы (которая с шестой позиции в 1994 году поднялась на вторую в «постдефолтном» 1999-м). 1500—5000 рублей душевого ежемесячного дохода сократившегося после дефолта миллионов на 10 «среднего класса» — не столько цель, сколько раздражитель, заставляющий людей искать и включать новые адаптационные механизмы, среди которых искусство ухода от налогов, скрытые приработки, рента и т. п. В бытность преподавателем царицы наук — научного коммунизма — я спрашивал студентов, как изменить качество коровьего стада. «Ну, заменить плохих животин хорошими». А как насчет человеческого сообщества? «Ну, плохих министров сменить на хороших». Ох уж эта вера в доброго царя... Тогда злобный преподаватель спрашивал иначе: чем человек отличается от животного? Ответов тьма (чувством юмора, верой в Бога...), но мне — в данном случае — ближе тот, который сформулирован, простите, классиками марксизма и, при всем его упрощенчестве, безусловно актуален для сегодняшней России: от животного человек отличается способностью к изготовлению орудий труда. Следовательно, для изменения качества человеческого сообщества необходимо законодательно нормализовать отношения в сфере, где российские орудия труда и их создатели часто пребывают в ступоре, то есть — в экономике, бизнесе и финансах. Коровам — коровье, людям — человеческое. Не так уж и много нужно для успешного лечения большинства фобий.
       По разным данным, число тех, кто боится нападения преступников, за последние восемь — десять лет удвоилось. Но на проблему можно взглянуть и иначе: возросший уровень страха перед криминалом свидетельствует о том, что люди перестают бояться правды. Мы не только готовы признать существование преступности в серьезных масштабах и сетовать на безнаказанность коррупционеров, киллеров и махинаторов всех мастей — у нас все сильнее чешется электоральная рука: давить на политиков и чиновников, отвечающих за безопасность общества.
       Страх перед возвратом к репрессиям образца 1937 года в последние пять лет стабильно имеет самый низкий рейтинг среди фобий. Даже во время событий августа 1991-го и октября 1993-го эта специфическая фобия так и не захлестнула наше общество, уступив место более аморфному, но не менее раздражающему страху перед произволом властей, сводящемуся к кафкианской формуле: если что-то случится, тебе никто не поможет.
       Старики — увы, это естественно — боятся смерти, которая в сегодняшней России может разорить их близких. Интеллектуалы боятся публичного унижения, тогда как люди низкого социального статуса чаще всего плевать на него хотели. Деревенские жители, в силу особого уклада жизни, трепещут перед некими «неведомыми силами», управляющими погодой, урожаем и судьбой (они же, кстати, остаются единственной категорией опрошенных, кто всерьез боится войны). Значительная часть городских жителей — недавние выходцы из деревни, и именно они являются носителями иррациональных страхов, как и наиболее активными посетителями церквей и мечетей, где они по-язычески ищут защиты от превратностей городской жизни.
       Ксенофобия на Руси всегда была оборотной стороной самого настоящего преклонения перед Западом. Страх перед чужим, перед чужими в последние пять — семь лет претерпел прелюбопытные трансформации. Не ослабевает зафиксированный впервые в 1996 году страх перед исламом, после Чечни разом вытеснивший на периферию страх перед сектантством. Как минимум пятеро из ста опрошенных москвичей считают ислам враждебной религией. Интенсивность национальной нетерпимости превышает религиозную вдвое, а антимусульманскую — в шесть раз (по данным социологов МГУ). На какое-то время образ мусульманина вытеснил из массового сознания такие привычные образы врага, как американец и еврей. В анонимных сочинениях старшеклассники ряда московских школ объясняют свою ксенофобию тем, в частности, что «черные», «чужие» вытесняют их родителей с работы (!).
       Вот уже который год специалисты по политическим технологиям активно используют фобофобию — страх перед страхом, в последнее время, особенно в преддверии главных политических схваток, перерастающую в деймофобию — в страх перед ужасом: голосуй — или будет страшнее. То есть даже ужаснее. Что может быть страшнее ужаса, парализующего волю на краю бездны? Только фронемофобия, то есть страх перед мышлением. Если вдуматься, так ли уж не прав Франклин Делано Рузвельт, заявивший однажды: нужно перестать бояться всего, кроме страха.
       Среди сотен фобий мне почему-то симпатичнее всего миофобия — страх перед мышами. Как прекрасна визжащая женщина, при виде безобидного мышонка грациозно взлетающая на стол и при этом — о, конечно же невольно! — демонстрирующая хорошо пропеченные бедра и какие-нибудь итальянские, черт возьми, трусики!..
       Ну конечно же, я не о мышах. Я только о том, что я не корова. Я другое животное — общественное (zoon politikon, как утверждал Аристотель). Поэтому могу себе позволить и даже обязан бояться страха в интересах укрепления самодисциплины, не забывая при этом, что Фобос и Деймос — звезды лишь на картах астрологов от политики, но всего-навсего спутники безразличного мне Марса на картах астрономов. А в карты я не играю не из страха — скучно...
       
       P.S.
       Внуколюбивый сосед мой, бывший железнодорожник Иван Симеонович на днях признался мне (по пьяному делу, конечно), что чуть не слямзил в магазине шоколадный батончик для внучки. Но не украл. Хотя если бы и украл, никто не заметил бы. В чем дело? «Пенсия хреновая, но туда я падать не хочу. — Помолчав, добавил: — Можно, но нельзя». «Так это ты формулу Божьего страха вывел: можно, но нельзя. Бог всему говорит «да», а уж ты сам выбираешь изо всех его «да» свои «нет». У христиан называется — свобода». Он хмуро воззрился на меня. «Какой еще Бог? Сам себя испугался, всех делов-то. Свободу твою знаешь где я видал? Платили бы пенсию вовремя — купил бы Светке шоколадку».
       Слава Богу, боязлив человек.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera