Сюжеты

НУНУ

Этот материал вышел в № 6 от 27 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

В середине 80-х я пришел в «Крестьянку» заведовать отделом литературы. И сразу же испытал панический страх. Тираж «Крестьянки» тогда был 18 миллионов. Передо мной стоял мешок писем — ростом с первоклассника, но очень толстый. И на все эти...


       


       В середине 80-х я пришел в «Крестьянку» заведовать отделом литературы. И сразу же испытал панический страх. Тираж «Крестьянки» тогда был 18 миллионов. Передо мной стоял мешок писем — ростом с первоклассника, но очень толстый. И на все эти письма, в основном стихами и даже поэмами, мне надо было отвечать (как раз вышло постановление ЦК КПСС о письмах трудящихся).
       Но чтение трудящихся виршей оказалось занятием не таким уж неблагодарным. Потому что среди вялой графомании попадались и шедевры. Например, вот такое произведение старшины-сверхсрочника:
       Все солдаты спят по койкам
       И во сне ласкают жен.
       А я, словно зверь какой-то,
       На посту стоять должён.
       
       И вдруг среди подобных шедевров — письмо из Лиепаи. С настоящими, не похожими на газетно-журнальный рифмованный поток, грустными и легкими стихами. Вот только две последние строчки одного стихотворения:
       ...Муж гуляет. Сын растет.
       Бочка по морю плывет.
       
       Я тут же побежал с рукописью к главному редактору, и в «Крестьянке» появилась полоса стихов Елены Саран, тогда двадцатилетней.
       С тех пор Лена выпустила книжку, окончила Литинститут, переехала сначала в Питер, потом в Москву. И как-то потерялась…
       А в конце прошлого года среди редакционной почты «Новой газеты» (почта у нас не такая лавинообразная, как некогда в «Крестьянке», но тоже ничего себе) я обнаружил заинтересовавшее меня письмо. С рассказом — очень питерским, явно «из «Шинели» Гоголя», а то и — сюртука Достоевского, но и безусловно «сегодняшним», и со своей интонацией. Фамилия автора отсутствовала. Только имя Лена и телефон.
       Я позвонил. Вы, конечно, уже догадались. Это была Лена Саран.
       Надеюсь, мне удастся во второй раз «открыть» ее читателям. Уже в качестве прозаика.
       Олег ХЛЕБНИКОВ
       

       Маша и Наденька, сестры-близнецы, приехали в Питер поступать в... Да не все ли равно куда? В вуз. Да не все ли равно в какой? Им было почти все равно. Им было по семнадцать лет. И вот они получили комнату в общежитии — комната на пять человек, но их пока только двое. Они пьют чай из жестяного чайника и граненых стаканов, доедают домашние пироги... И, помечтав немного у открытого окна, ложатся спать.
       Тут можно было бы романтически заметить, что сон нейдет к ним, вспомнить про «не спится, няня», про «Соня, Соня посмотри, какая ночь», но... Виной их юной бессонницы были традиционные в таких местах клопы, о которых сестры из тмутаракани имели очень смутное представление. Вроде того, что ими пахнет коньяк. Ну да ладно. Выход, как всегда, был. Тихо-тихо, на цыпочках пройдя мимо спящего вахтера и неслышно отодвинув дверную задвижку, сестры покинули общежитие и направились на прогулку по ночному городу, прихватив с собой его карту. Они пошли по ... свернули на... Далее их следы затерялись, и вернулись они обратно не так скоро, как могли бы. Дело в том, что Петербург — город загадочный. Это не только колыбель революции и музей под открытым небом, это еще и бермудский треугольник в бермудах и треуголке, топологический феномен и прочая. И чем точнее вы пытаетесь идти по нему, придерживаясь схемы, карты, плана, тем вернее попадете в места, ни на какой карте не обозначенные.
       Когда сестры окончательно поняли, что заблудились, они сели на лавочку неподалеку от ... набережной, и Машенька сказала: «Странно, мне совсем не хочется спать». «Да, — сказала Наденька. — Может быть, потому, что белые ночи?» «Кончаются... — сказала Машенька. — Я думала, они совсем белые. Помнишь, у П.? Пишу, читаю без лампады...» — «Да, при лампаде-то тоже не очень светло было».
       Да, все было как-то не светло, а призрачно, бестенно и напоминало амальгаму, само это слово, и еще — далекий-далекий день солнечного затмения, которое Наденька помнила хорошо, а Маша — только с ее слов и рассказов взрослых.
       «А я думала, — сказала Машенька, — в белые ночи все гуляют. А тут почему-то совсем никого нет». «Да, — сказала Наденька, — многое на деле оказывается не таким, как представляется». И только она это сказала, как от стены противоположного дома отделилась фигура и двинулась прямо к ним.
       Надо сказать, что сестры ничуть не испугались. Они смотрели на приближавшегося с любопытством, но без всякого вызова. Это был человек небольшого роста, в шляпе, бледно-сиреневой куртке и мятых штанах. Обут он был в коричневые босоножки. Возможно, он был слегка пьян. Но девушки давно привыкли к пьяным мужчинам, поэтому, когда он спросил, можно ли присесть, они не сказали грубо: «Вам что, скамеек мало?» — а подвинулись: «Садитесь, пожалуйста!» Тут только сестры заметили, что это был вовсе не мужчина, а женщина с мужеподобной внешностью. Ей было лет сорок или пятьдесят — в семнадцать лет это определить довольно трудно. Машенька говорила потом, что сразу заметила что-то странное, а Наденька ей не верила.
       Дама посидела немного молча, потом многозначительно сказала: «Ну-ну!» «Что?» — переспросила Наденька. «Ну-ну! — повторила дама. — Это меня так зовут. Зовут меня так!»
       «Кто же это ее так назвал?» — подумала Машенька. И спросила: «А полное имя?» «Это полное имя», — ответила дама и пристально посмотрела сначала на одну девушку, потом на другую. Они уже давно привыкли к тому, как реагируют окружающие на сходство, но тут им обеим стало не по себе. Захотелось встать и уйти, но почему-то они не встали и не ушли, а продолжали сидеть, словно загипнотизированные. А взгляд у незнакомки был пронзительный, сверлящий, и вокруг зрачков пестрой, пятнистой радужки вспыхивали ржавые терновые веночки. «Сумасшедшая!» — подумала Машенька, а Наденька сказала: «А кто вас так назвал? Мама?» «У меня не было мамы», — ответила дама. Сестры переглянулись. А Маше вспомнилась сказка, которую им часто рассказывала бабушка, про котенка, который потерялся в лесу и на вопрос, где же твоя мама, отвечал всем: у меня вместо мамы девочка.
       Наденька хотела спросить, что значит — не было? Но дама продолжила: «У меня был только папа. Меня родил папа». Машеньке стало смешно, потому что она по природе была смешлива, к тому же сейчас она еще и немного нервничала. Но Наденька, которая была девушка серьезная, слегка наступила ей на ногу и вежливо спросила: «Ему сделали кесарево?» Дама утвердительно закивала и сказала многозначительно: «Кесарю — кесарево». Машенька, читавшая почти все, сказала, что там речь шла совсем о другом, на что дама громко захохотала и выразительно покрутила пальцем у виска. «Там, — сказала она, — всегда о другом. А меня родил папа».
       «А где сейчас ваш папа?» — спросила Наденька. «Он умер», — грустно сказала дама. «Давно?» — спросила Наденька. Тут дама посмотрела на нее совершенно нормальными и ясными глазами и сказала просто: «Только что». Тут сестрам стало настолько не по себе, что они даже не смогли переглянуться. Наденька хотела было сказать, что им пора, но вместо этого спросила: «Откуда вы знаете?» «Как откуда? — удивилась дама. — Он умер у меня на руках. Только что. Чего бы я стала шляться по ночам». И она посмотрела на них вопросительно: «Вы ведь не оставите меня с ним? Вы, наверное, думаете, что я буду жить со своим любимым папочкой? И думать, что он спит? Не-ет...» «Нет, мы вовсе так не думаем», — хором сказали сестры. А Машенька продолжила: «Мы знаем, что вы хотите его похоронить». «Похоронить? Можно сказать, что так. Но я не буду зарывать его в землю. Он не хотел этого. К тому же он знал, как мне трудно будет одной. Копать. И где? Можно прямо во дворе, конечно, но я пробовала копать во дворе. Земля такая жесткая, а ведь надо глубоко-глубоко копать. Иначе смысла нет».
       «А что же вы с ним сделаете?» — замирая от страха, спросила Машенька. Она почему-то подумала, что Нуну хочет съесть тело своего отца и что они, Машенька и Надя, должны каким-то образом принять в этом участие. «Я предам его тело воде. Здесь ведь недалеко до воды. И к тому же он так хотел. Он говорил мне, что его всегда тянула к себе водная гладь».
       У Машеньки отлегло от сердца. В конце концов вода — такая же стихия, как земля, огонь, воздух. Индийцы, например, сжигают. Еще в каких-то племенах мертвых хоронит воздух — сухой воздух пустыни. Их кладут на специальные помосты, и тело постепенно превращается в мумию.
       «Так вы хотите, чтобы мы помогли дотащить вам его до воды?» — неожиданно для самой себя спросила Наденька так, словно речь шла о том, чтобы поднести тетеньке чемодан. «Ну, конечно, голубушки мои. Ласточки мои. И как можно скорее. А то ночь скоро кончится». Машенька хотела было сказать, что под покровом ночи делаются только темные дела, но, вспомнив о любви и о том, что ночь — белая, промолчала. «Я сейчас зайду в-о-он в ту подворотню. А вы идите за мной. В подворотне мы встретимся, и я зайду в подъезд, и потом вы зайдете за мной. А потом я поднимусь на второй этаж, тихо открою дверь и махну вам рукой. Вот этой рукой, — и Нуну показала на свою правую руку. — Запомнили? Этой!» Сестры кивнули, и Нуну, слегка покачиваясь и подволакивая ногу, пошла в подворотню. Через несколько минут и девушки были там же, затем на них пахнуло уже затхлостью и прохладой подъезда, и вот правая рука Нуну показалась из-за высокой двустворчатой темно-коричневой двери, которая вскоре за ними и захлопнулась.
       …«Мой папа! — сказала Нуну, погладив тело по голове. — Ничего не слышит, ничего не видит».
       «А может быть, — пронеслось в голове у Машеньки, — она и сдвинулась только что? И надо просто позвонить куда следует? А тело предать земле. Как полагается. По... — откуда-то всплыло, — по-христиански?» И она огляделась вокруг, словно ища подтверждения внезапному — или хроническому — безумию жившей здесь женщины. И тут Машеньке показалось, что все это — какое-то странное подводное царство, настолько рассеян был свет, идущий из высоких окон, одно из которых было наполовину заклеено пожелтевшей газетной бумагой, а другое затянуто серым полуразлезшимся хлопчатобумажным тюлем. А Наденьке в это же самое мгновение показалось, что все это когда-то уже было, вот так же они стояли, так же лежал умерший, и она даже знала, что сейчас Машенька тихо, еле слышно спросит: как же мы его понесем? «Как же мы его понесем?» — тихо, еле слышно спросила Машенька. «Он все приготовил! Вот», — и Нуну поспешно достала откуда-то из-под другого, видимо, обеденного стола совершенно новый мешок из плотного синего полиэтилена с молнией на боку. В такой мешок убирают на лето зимние вещи, пересыпая их нафталином или перекладывая лавандой. К нему определенным образом были пришиты прочные брезентовые ручки.
       Ни Машенька, ни Наденька еще никогда не вступали с умершими в подобные отношения. У них в прошлом году умерла бабушка, но она умерла в больнице, и домой ее привезли уже в гробу, украшенном цветами и лентами, и она сама была красиво причесана, напудрена и выглядела почти как в жизни, когда она собиралась в гости или в театр и, сидя у зеркала, делала «молодое» лицо. И целовать умершую было совсем не страшно.
       А сейчас им надо было совершить странный обряд, а именно — поместить умершего в полиэтиленовый футляр и, стараясь не шуметь (кругом были соседи), вынести этот футляр сначала во двор, затем дойти с ним до набережной, спуститься там по ступенькам к воде, положить в футляр несколько кирпичей (они там лежат, сказала Нуну, папа позаботился) и... опустить тело в «могилу». И от этого почему-то нельзя было отказаться. Словно это безумие было в порядке вещей и этот порядок нельзя было нарушить.
       Вплотную к тому столу, на котором лежал умерший, придвинули другой — он был с ним почти вровень — и, положив на него расстегнутый мешок, стали осторожно передвигать тело. Плед, которым оно было прикрыто, Нуну почему-то не позволила убирать, хотя было видно, что покойник одет, на нем были брюки, напоминавшие брюки Нуну, а также эпоху парусины вообще, и светлая рубашка в узкую, еле заметную полоску. На шее, на тонком обувном шнурочке, висела маленькая бутылочка темно-зеленого стекла с пробкой, залитой сургучом. Наденька молча показала на нее Машеньке, и та шепотом спросила у Нуну, что это за амулет. Но оказалось, что это вовсе не амулет, а просто объяснение для тех, кто найдет когда-нибудь этот плавучий саркофаг, дабы не возникло кривотолков. «И его метрика», — важно добавила Нуну. «Знает ли она, что это такое», — подумала Наденька, которая сама только недавно узнала, что метрика — это просто свидетельство о рождении. «Наверное, от слова metre — мама! — догадалась Наденька. — А интересно, метр — от чего? От мэтра?» — все это вдруг стало крутиться в ее голове, в то время как Нуну и Машенька уже закрывали футляр на замочек. На молнию.
       Ручки были пришиты в шахматном порядке. Нуну взялась за первую, Наденька — за вторую, центральную, Машенька замкнула шествие. Они прошли по длинному коридору, Нуну тихо открыла дверь, и они вышли сначала во двор, затем — в подворотню и вскоре были у тех самых кирпичей, которые действительно лежали в укромном местечке у самой воды.
       Хотя ноша была нетяжелой, так как покойник был худ, мал ростом и тонкокостен, девушки присели на ступеньки не то чтобы в изнеможении, а в расслабленном состоянии, которое наступает после того, как половина дела уже сделана и надо передохнуть перед тем, как окончательно завершить его. Нуну расстегнула мешок в ногах покойного, положила туда кирпичи — их было три, сырых и слегка крошащихся, и тоже тихо сидела, глядя на воду, которая слегка плескалась о гранит. Было уже почти совсем светло.
       Тут только сестрам стало ясно, что просто опустить тело в воду у берега — все равно что оставить его на всеобщее обозрение. Этот синий мешок... Такой яркий, заметный. Там, дальше — глубже. И течение там такое, что и не выплывешь против него, но туда надо идти... кому-то...
       «Помогите мне», — сказала Нуну как-то очень по-свойски и спрыгнула в воду. У берега ей было по колено, она взялась за центральную ручку, девушки помогли ей, подтолкнув тело, — и оно погрузилось почти бесшумно, почти без всплеска. Нуну пошла по воде, которая быстро стала ей по пояс, везя за собой свою ношу — громоздкую, неповоротливую, тянущую ко дну. Видно было, что идти ей становилось все труднее, но, когда она зашла уже по плечи, она оглянулась, улыбнулась лучезарно и помахала правой рукой. «Идите, — крикнула она, — идите!»
       И это было похоже на то, как прощаются на вокзале, когда провожающие уже вышли из вагона и стоят на перроне, и тот, кто отъезжает, говорит им неслышно: идите, идите и машет рукой. Не ждите, когда тронется поезд. И некоторые уходят, а некоторые остаются и идут вслед тронувшемуся вагону — наверное, это те, кто не боится смотреть правде в глаза. Но сестры послушались Нуну, заплакали и ушли. Они не стали говорить ей — вернись или — не надо. Потому что они тоже не представляли, как можно жить друг без друга. Пока.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera