Сюжеты

НУНУ

Этот материал вышел в № 6 от 27 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В середине 80-х я пришел в «Крестьянку» заведовать отделом литературы. И сразу же испытал панический страх. Тираж «Крестьянки» тогда был 18 миллионов. Передо мной стоял мешок писем — ростом с первоклассника, но очень толстый. И на все эти...


       


       В середине 80-х я пришел в «Крестьянку» заведовать отделом литературы. И сразу же испытал панический страх. Тираж «Крестьянки» тогда был 18 миллионов. Передо мной стоял мешок писем — ростом с первоклассника, но очень толстый. И на все эти письма, в основном стихами и даже поэмами, мне надо было отвечать (как раз вышло постановление ЦК КПСС о письмах трудящихся).
       Но чтение трудящихся виршей оказалось занятием не таким уж неблагодарным. Потому что среди вялой графомании попадались и шедевры. Например, вот такое произведение старшины-сверхсрочника:
       Все солдаты спят по койкам
       И во сне ласкают жен.
       А я, словно зверь какой-то,
       На посту стоять должён.
       
       И вдруг среди подобных шедевров — письмо из Лиепаи. С настоящими, не похожими на газетно-журнальный рифмованный поток, грустными и легкими стихами. Вот только две последние строчки одного стихотворения:
       ...Муж гуляет. Сын растет.
       Бочка по морю плывет.
       
       Я тут же побежал с рукописью к главному редактору, и в «Крестьянке» появилась полоса стихов Елены Саран, тогда двадцатилетней.
       С тех пор Лена выпустила книжку, окончила Литинститут, переехала сначала в Питер, потом в Москву. И как-то потерялась…
       А в конце прошлого года среди редакционной почты «Новой газеты» (почта у нас не такая лавинообразная, как некогда в «Крестьянке», но тоже ничего себе) я обнаружил заинтересовавшее меня письмо. С рассказом — очень питерским, явно «из «Шинели» Гоголя», а то и — сюртука Достоевского, но и безусловно «сегодняшним», и со своей интонацией. Фамилия автора отсутствовала. Только имя Лена и телефон.
       Я позвонил. Вы, конечно, уже догадались. Это была Лена Саран.
       Надеюсь, мне удастся во второй раз «открыть» ее читателям. Уже в качестве прозаика.
       Олег ХЛЕБНИКОВ
       

       Маша и Наденька, сестры-близнецы, приехали в Питер поступать в... Да не все ли равно куда? В вуз. Да не все ли равно в какой? Им было почти все равно. Им было по семнадцать лет. И вот они получили комнату в общежитии — комната на пять человек, но их пока только двое. Они пьют чай из жестяного чайника и граненых стаканов, доедают домашние пироги... И, помечтав немного у открытого окна, ложатся спать.
       Тут можно было бы романтически заметить, что сон нейдет к ним, вспомнить про «не спится, няня», про «Соня, Соня посмотри, какая ночь», но... Виной их юной бессонницы были традиционные в таких местах клопы, о которых сестры из тмутаракани имели очень смутное представление. Вроде того, что ими пахнет коньяк. Ну да ладно. Выход, как всегда, был. Тихо-тихо, на цыпочках пройдя мимо спящего вахтера и неслышно отодвинув дверную задвижку, сестры покинули общежитие и направились на прогулку по ночному городу, прихватив с собой его карту. Они пошли по ... свернули на... Далее их следы затерялись, и вернулись они обратно не так скоро, как могли бы. Дело в том, что Петербург — город загадочный. Это не только колыбель революции и музей под открытым небом, это еще и бермудский треугольник в бермудах и треуголке, топологический феномен и прочая. И чем точнее вы пытаетесь идти по нему, придерживаясь схемы, карты, плана, тем вернее попадете в места, ни на какой карте не обозначенные.
       Когда сестры окончательно поняли, что заблудились, они сели на лавочку неподалеку от ... набережной, и Машенька сказала: «Странно, мне совсем не хочется спать». «Да, — сказала Наденька. — Может быть, потому, что белые ночи?» «Кончаются... — сказала Машенька. — Я думала, они совсем белые. Помнишь, у П.? Пишу, читаю без лампады...» — «Да, при лампаде-то тоже не очень светло было».
       Да, все было как-то не светло, а призрачно, бестенно и напоминало амальгаму, само это слово, и еще — далекий-далекий день солнечного затмения, которое Наденька помнила хорошо, а Маша — только с ее слов и рассказов взрослых.
       «А я думала, — сказала Машенька, — в белые ночи все гуляют. А тут почему-то совсем никого нет». «Да, — сказала Наденька, — многое на деле оказывается не таким, как представляется». И только она это сказала, как от стены противоположного дома отделилась фигура и двинулась прямо к ним.
       Надо сказать, что сестры ничуть не испугались. Они смотрели на приближавшегося с любопытством, но без всякого вызова. Это был человек небольшого роста, в шляпе, бледно-сиреневой куртке и мятых штанах. Обут он был в коричневые босоножки. Возможно, он был слегка пьян. Но девушки давно привыкли к пьяным мужчинам, поэтому, когда он спросил, можно ли присесть, они не сказали грубо: «Вам что, скамеек мало?» — а подвинулись: «Садитесь, пожалуйста!» Тут только сестры заметили, что это был вовсе не мужчина, а женщина с мужеподобной внешностью. Ей было лет сорок или пятьдесят — в семнадцать лет это определить довольно трудно. Машенька говорила потом, что сразу заметила что-то странное, а Наденька ей не верила.
       Дама посидела немного молча, потом многозначительно сказала: «Ну-ну!» «Что?» — переспросила Наденька. «Ну-ну! — повторила дама. — Это меня так зовут. Зовут меня так!»
       «Кто же это ее так назвал?» — подумала Машенька. И спросила: «А полное имя?» «Это полное имя», — ответила дама и пристально посмотрела сначала на одну девушку, потом на другую. Они уже давно привыкли к тому, как реагируют окружающие на сходство, но тут им обеим стало не по себе. Захотелось встать и уйти, но почему-то они не встали и не ушли, а продолжали сидеть, словно загипнотизированные. А взгляд у незнакомки был пронзительный, сверлящий, и вокруг зрачков пестрой, пятнистой радужки вспыхивали ржавые терновые веночки. «Сумасшедшая!» — подумала Машенька, а Наденька сказала: «А кто вас так назвал? Мама?» «У меня не было мамы», — ответила дама. Сестры переглянулись. А Маше вспомнилась сказка, которую им часто рассказывала бабушка, про котенка, который потерялся в лесу и на вопрос, где же твоя мама, отвечал всем: у меня вместо мамы девочка.
       Наденька хотела спросить, что значит — не было? Но дама продолжила: «У меня был только папа. Меня родил папа». Машеньке стало смешно, потому что она по природе была смешлива, к тому же сейчас она еще и немного нервничала. Но Наденька, которая была девушка серьезная, слегка наступила ей на ногу и вежливо спросила: «Ему сделали кесарево?» Дама утвердительно закивала и сказала многозначительно: «Кесарю — кесарево». Машенька, читавшая почти все, сказала, что там речь шла совсем о другом, на что дама громко захохотала и выразительно покрутила пальцем у виска. «Там, — сказала она, — всегда о другом. А меня родил папа».
       «А где сейчас ваш папа?» — спросила Наденька. «Он умер», — грустно сказала дама. «Давно?» — спросила Наденька. Тут дама посмотрела на нее совершенно нормальными и ясными глазами и сказала просто: «Только что». Тут сестрам стало настолько не по себе, что они даже не смогли переглянуться. Наденька хотела было сказать, что им пора, но вместо этого спросила: «Откуда вы знаете?» «Как откуда? — удивилась дама. — Он умер у меня на руках. Только что. Чего бы я стала шляться по ночам». И она посмотрела на них вопросительно: «Вы ведь не оставите меня с ним? Вы, наверное, думаете, что я буду жить со своим любимым папочкой? И думать, что он спит? Не-ет...» «Нет, мы вовсе так не думаем», — хором сказали сестры. А Машенька продолжила: «Мы знаем, что вы хотите его похоронить». «Похоронить? Можно сказать, что так. Но я не буду зарывать его в землю. Он не хотел этого. К тому же он знал, как мне трудно будет одной. Копать. И где? Можно прямо во дворе, конечно, но я пробовала копать во дворе. Земля такая жесткая, а ведь надо глубоко-глубоко копать. Иначе смысла нет».
       «А что же вы с ним сделаете?» — замирая от страха, спросила Машенька. Она почему-то подумала, что Нуну хочет съесть тело своего отца и что они, Машенька и Надя, должны каким-то образом принять в этом участие. «Я предам его тело воде. Здесь ведь недалеко до воды. И к тому же он так хотел. Он говорил мне, что его всегда тянула к себе водная гладь».
       У Машеньки отлегло от сердца. В конце концов вода — такая же стихия, как земля, огонь, воздух. Индийцы, например, сжигают. Еще в каких-то племенах мертвых хоронит воздух — сухой воздух пустыни. Их кладут на специальные помосты, и тело постепенно превращается в мумию.
       «Так вы хотите, чтобы мы помогли дотащить вам его до воды?» — неожиданно для самой себя спросила Наденька так, словно речь шла о том, чтобы поднести тетеньке чемодан. «Ну, конечно, голубушки мои. Ласточки мои. И как можно скорее. А то ночь скоро кончится». Машенька хотела было сказать, что под покровом ночи делаются только темные дела, но, вспомнив о любви и о том, что ночь — белая, промолчала. «Я сейчас зайду в-о-он в ту подворотню. А вы идите за мной. В подворотне мы встретимся, и я зайду в подъезд, и потом вы зайдете за мной. А потом я поднимусь на второй этаж, тихо открою дверь и махну вам рукой. Вот этой рукой, — и Нуну показала на свою правую руку. — Запомнили? Этой!» Сестры кивнули, и Нуну, слегка покачиваясь и подволакивая ногу, пошла в подворотню. Через несколько минут и девушки были там же, затем на них пахнуло уже затхлостью и прохладой подъезда, и вот правая рука Нуну показалась из-за высокой двустворчатой темно-коричневой двери, которая вскоре за ними и захлопнулась.
       …«Мой папа! — сказала Нуну, погладив тело по голове. — Ничего не слышит, ничего не видит».
       «А может быть, — пронеслось в голове у Машеньки, — она и сдвинулась только что? И надо просто позвонить куда следует? А тело предать земле. Как полагается. По... — откуда-то всплыло, — по-христиански?» И она огляделась вокруг, словно ища подтверждения внезапному — или хроническому — безумию жившей здесь женщины. И тут Машеньке показалось, что все это — какое-то странное подводное царство, настолько рассеян был свет, идущий из высоких окон, одно из которых было наполовину заклеено пожелтевшей газетной бумагой, а другое затянуто серым полуразлезшимся хлопчатобумажным тюлем. А Наденьке в это же самое мгновение показалось, что все это когда-то уже было, вот так же они стояли, так же лежал умерший, и она даже знала, что сейчас Машенька тихо, еле слышно спросит: как же мы его понесем? «Как же мы его понесем?» — тихо, еле слышно спросила Машенька. «Он все приготовил! Вот», — и Нуну поспешно достала откуда-то из-под другого, видимо, обеденного стола совершенно новый мешок из плотного синего полиэтилена с молнией на боку. В такой мешок убирают на лето зимние вещи, пересыпая их нафталином или перекладывая лавандой. К нему определенным образом были пришиты прочные брезентовые ручки.
       Ни Машенька, ни Наденька еще никогда не вступали с умершими в подобные отношения. У них в прошлом году умерла бабушка, но она умерла в больнице, и домой ее привезли уже в гробу, украшенном цветами и лентами, и она сама была красиво причесана, напудрена и выглядела почти как в жизни, когда она собиралась в гости или в театр и, сидя у зеркала, делала «молодое» лицо. И целовать умершую было совсем не страшно.
       А сейчас им надо было совершить странный обряд, а именно — поместить умершего в полиэтиленовый футляр и, стараясь не шуметь (кругом были соседи), вынести этот футляр сначала во двор, затем дойти с ним до набережной, спуститься там по ступенькам к воде, положить в футляр несколько кирпичей (они там лежат, сказала Нуну, папа позаботился) и... опустить тело в «могилу». И от этого почему-то нельзя было отказаться. Словно это безумие было в порядке вещей и этот порядок нельзя было нарушить.
       Вплотную к тому столу, на котором лежал умерший, придвинули другой — он был с ним почти вровень — и, положив на него расстегнутый мешок, стали осторожно передвигать тело. Плед, которым оно было прикрыто, Нуну почему-то не позволила убирать, хотя было видно, что покойник одет, на нем были брюки, напоминавшие брюки Нуну, а также эпоху парусины вообще, и светлая рубашка в узкую, еле заметную полоску. На шее, на тонком обувном шнурочке, висела маленькая бутылочка темно-зеленого стекла с пробкой, залитой сургучом. Наденька молча показала на нее Машеньке, и та шепотом спросила у Нуну, что это за амулет. Но оказалось, что это вовсе не амулет, а просто объяснение для тех, кто найдет когда-нибудь этот плавучий саркофаг, дабы не возникло кривотолков. «И его метрика», — важно добавила Нуну. «Знает ли она, что это такое», — подумала Наденька, которая сама только недавно узнала, что метрика — это просто свидетельство о рождении. «Наверное, от слова metre — мама! — догадалась Наденька. — А интересно, метр — от чего? От мэтра?» — все это вдруг стало крутиться в ее голове, в то время как Нуну и Машенька уже закрывали футляр на замочек. На молнию.
       Ручки были пришиты в шахматном порядке. Нуну взялась за первую, Наденька — за вторую, центральную, Машенька замкнула шествие. Они прошли по длинному коридору, Нуну тихо открыла дверь, и они вышли сначала во двор, затем — в подворотню и вскоре были у тех самых кирпичей, которые действительно лежали в укромном местечке у самой воды.
       Хотя ноша была нетяжелой, так как покойник был худ, мал ростом и тонкокостен, девушки присели на ступеньки не то чтобы в изнеможении, а в расслабленном состоянии, которое наступает после того, как половина дела уже сделана и надо передохнуть перед тем, как окончательно завершить его. Нуну расстегнула мешок в ногах покойного, положила туда кирпичи — их было три, сырых и слегка крошащихся, и тоже тихо сидела, глядя на воду, которая слегка плескалась о гранит. Было уже почти совсем светло.
       Тут только сестрам стало ясно, что просто опустить тело в воду у берега — все равно что оставить его на всеобщее обозрение. Этот синий мешок... Такой яркий, заметный. Там, дальше — глубже. И течение там такое, что и не выплывешь против него, но туда надо идти... кому-то...
       «Помогите мне», — сказала Нуну как-то очень по-свойски и спрыгнула в воду. У берега ей было по колено, она взялась за центральную ручку, девушки помогли ей, подтолкнув тело, — и оно погрузилось почти бесшумно, почти без всплеска. Нуну пошла по воде, которая быстро стала ей по пояс, везя за собой свою ношу — громоздкую, неповоротливую, тянущую ко дну. Видно было, что идти ей становилось все труднее, но, когда она зашла уже по плечи, она оглянулась, улыбнулась лучезарно и помахала правой рукой. «Идите, — крикнула она, — идите!»
       И это было похоже на то, как прощаются на вокзале, когда провожающие уже вышли из вагона и стоят на перроне, и тот, кто отъезжает, говорит им неслышно: идите, идите и машет рукой. Не ждите, когда тронется поезд. И некоторые уходят, а некоторые остаются и идут вслед тронувшемуся вагону — наверное, это те, кто не боится смотреть правде в глаза. Но сестры послушались Нуну, заплакали и ушли. Они не стали говорить ей — вернись или — не надо. Потому что они тоже не представляли, как можно жить друг без друга. Пока.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera