Сюжеты

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В АРГУНЕ?

Этот материал вышел в № 6 от 27 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Россия поставила своеобразный рекорд. Она стала единственной страной в мире, которая за двадцать лет приняла участие в трех партизанских войнах — в Афганистане, в первой чеченской и вот теперь во второй чеченской войне Теперь — факты...


       
       Россия поставила своеобразный рекорд. Она стала единственной страной в мире, которая за двадцать лет приняла участие в трех партизанских войнах — в Афганистане, в первой чеченской и вот теперь во второй чеченской войне
       
       Теперь — факты
       Трагедия, случившаяся в Аргуне на исходе второй недели января (c 9 по 12 января, если быть точной), — это сколок со всей чеченской войны.
       В Аргун, город в двадцати километрах к востоку от Грозного, боевики — по разным оценкам, от 500 до 600 человек — вошли, точнее, въехали на «Нивах» и газиках с трех сторон около пяти часов утра. Ни на одном из двенадцати блокпостов, расположенных по периметру города, их не заметили. Пять часов — это еще глубокая ночь, темень, а на двенадцать постов приходится, по словам начальника расквартированных здесь челябинских милиционеров Анатолия Иванченко, 2 (два!) прибора ночного видения. Впрочем, местные жители утверждают, что их «федералы» как раз видят в любое время суток, но почему не увидели боевиков, взять в толк не могут. Боевики заняли, очевидно, заранее отмеченные огневые позиции на верхних этажах и крышах пятиэтажек, причем так, что достать их из здания, например, РУВД, где держали оборону милиционеры, практически было нельзя.
       Первые пули просвистели где-то после восьми утра — «как раз люди пошли получать завтрак с кухни». Это был шквал огня — били автоматы, пулеметы, гранатометы. Били с трех сторон — с фронта, с тыла, с фланга... Боевики разделились на две группы: одна окружила железнодорожную станцию, где держал оборону транспортный ОМОН из Хабаровска, другая вела огонь по зданию склада, где жили милиционеры, и расположенному рядом зданию РУВД. Бой длился без остановки двенадцать часов. Хабаровчане пытались связаться со штабом — просить подмогу, но связь не работала. В течение дня боевики дважды предлагали им сдаться: гарантировали беспрепятственный проезд в Москву.
       У милиционеров ситуация тоже была не легче: «Из здания палец нельзя было высунуть — такой был огонь». «Работали профессионалы, — рассказывал Иванченко. — Два выстрела — попадание в голову и в шею: это не пацаны». Глава саратовского ОМОНа матерился в эфире — он тоже просил помощи, но «вертушки» (вертолеты) взлетали, а потом почему-то обратно садились.
       Военный комендант города полковник Владимир Кушнерев на двух БМП поехал на переговоры с боевиками. Видимо, полагал, что помощи ждать не приходится, а своими силами город не удержать... На городских выселках, на дороге, ведущей к элеватору, где и сейчас еще работают снайперы, его остановила — такова официальная версия — толпа людей, в первых рядах которой стояли женщины и дети. Комендант вышел из машины без прикрытия и без оружия. Его тут же расстреляли боевики, оказавшиеся в толпе. Убили и двух десантников — их потом нашли с отрезанными ушами. БМП подожгли. Капитан Палюх, начальник транспортного ОМОНа, принял командование.
       К концу первого дня стало очевидно: боевики уходят. Но перестрелки продолжались и следующие три дня. Палюху в конце концов удалось связаться с артиллеристами: он просил дать огня по заводу, где засели боевики. Понимал, что практически вызывает огонь на себя, но другого выхода не было. «Знаете такое слово — «ад»? Вот это то, что было на станции», — рассказывал Арби, водитель местной больницы. Хотя больница и находится в другой части города — вдали и от станции, и от здания РУВД, по ней тоже били пушки.
       К концу третьего дня наконец подошла помощь — пришел бронепоезд. Но боевиков к тому времени в городе уже почти не осталось. Как приехали, так и уехали, увозя с собой своих погибших: кто говорит — на автомашинах, кто — аж на двух автобусах... Капитан Палюх утверждает, что боевики потеряли как минимум двадцать пять человек. Официальная цифра потерь федералов — пять человек. Омоновцы приватно говорили: «Как минимум тридцать наших положили». Включили ли они в этот свой подсчет солдат 101-й мотострелковой бригады, которую боевики атаковали на подходе к городу, — непонятно.
       По словам генерала Трошева, которого автор расспрашивала о потерях днем позже, уже в Нажейюртовском районе, боевики неожиданно атаковали колонну российских войск на подступах к Аргуну, расчленили ее на три части, а потом методично расстреливали. Трошев утверждает, что там погибло человек двадцать. По другим данным — пятьдесят. Так или иначе, а бой в Аргуне запомнится надолго и федералам, и местным жителям.
       Семидесятилетний Расмагомед Болтукаев, живущий в Аргуне с конца пятидесятых годов — с того времени, как чеченцам разрешили вернуться из Казахстана, — спрашивал журналистку, оказавшуюся в городе на следующий день после окончания боев: «Как могло случиться, что их (боевиков. — Е. А.) сначала впустили в город, а потом выпустили? Почему никто им вслед даже не стрелял? Почему ждали, когда они уйдут, а потом стали стрелять по нам? Люди погибли, дома разрушены», — причитал старик.
       Автор задавала те же вопросы в штабе группировки в Моздоке. Отвечали: будет проведено следствие, возбуждено уголовное дело. Однако это когда еще будет. Между тем никто в Аргуне не сомневается — ни военные, ни жители, — что пройдет пара, другая дней, и боевики сюда вновь нагрянут. «Уйдет сто первая бригада — они тут же и появятся, — говорил автору милицейский подполковник Иванченко. — Одним ОМОНом и милицией город не удержать».
       Аргун, напомню, находится в так называемой освобожденной зоне. Однако, по словам челябинских милиционеров, из которых сформировано местное РУВД, они контролируют от силы семьдесят процентов города, все окраины — особенно со стороны Шали и Гудермеса — под контролем боевиков. «Чтобы действительно надежно контролировать город, надо ставить вокруг систему заграждений — тянуть проволоку, выставлять наблюдение», — делился с автором начальник милиции. Другими словами, создавать «зону». И что — так вокруг каждого населенного пункта Чечни? Подполковник в Моздоке, попросивший его не называть, на этот вопрос ответил так: «Заграждение надо было ставить по Тереку. Но теперь уже поздно, всё, вляпались в партизанскую войну. Генералам понравилось, что они брали города без боя, без потерь — так дошли до Грозного. А теперь фронт везде: и впереди, и сзади, и с флангов».
       Милиционер Иванченко из Аргуна надеется на сознательность населения: «Как только население поймет, что им с боевиками не по пути, партизанская война кончится». Шофер аргунской больницы Арби утверждает, что люди в Чечне ненавидят ваххабитов — «это пятнадцатый век», он также говорит, что, в отличие от прошлой войны, когда армия занималась мародерством («заходили в дома и выносили все, абсолютно все»), сейчас такое — редкость. Однако Арби никак не может понять, почему артиллерия в том же Аргуне била по домам мирных жителей, а не по боевикам. Почему нетронутыми остаются базы боевиков, место расположения которых, как говорит Арби, знают даже пацаны? «Почему миллионная армия уже пятый год не может поймать Басаева?» — спрашивал Арби.
       Милиционеры говорили автору в Аргуне, что, по утверждению местных жителей, в ночь с девятого на десятое января, то есть когда в городе шел бой, Басаев и Хаттаб ночевали в Аргуне. «Но нам они об этом не сказали», — наивно жаловались милиционеры.
       Журналисты имели возможность убедиться — почему. В то время, когда они беседовали с жителями возле разрушенной больницы, а омоновцы стояли по периметру больничного дворика, там вдруг появились бородатые мужчины, а потом подъехала белая «Волга» с затемненными окнами. У жителей сразу отпала охота разговаривать, а журналистов настоятельно попросили зайти в автобус.
       Вице-премьер Николай Кошман в Аргуне на встрече со старейшинами убеждал их — как делал, видимо, в каждом селе, — что федеральные войска уходить не собираются, что российские власти будут платить пенсии, а когда откроют в Аргуне школы, то и зарплаты бюджетникам. Но разговор как-то сразу не заладился. Кошман — про пенсии, а старейшины ему в ответ — про разрушенные артиллерией дома. Разговор сорвался на крик. Где-то неподалеку дважды проухала пушка. Туда поспешил ОМОН. А другие солдатики — команда человек из десяти с лопатами, но обвешанная всеми видами стрелкового оружия, — расселись на БМП. Это была похоронная команда, и у нее было много работы.
       
       А теперь — комментарий
       Партизанская война не имеет фронта и тыла, когда ясно, где свои, а где чужие. Правило, известное из десятков подобных войн по всему миру: партизаны не ставят своей целью удержать территорию, их задача — регулярными и быстрыми операциями пускать кровь противнику до тех пор, пока войска сами не уйдут.
       Потому война с партизанами требует колоссальных людских и технических ресурсов. Ни того, ни другого у России нет. В том же Аргуне только одному отряду боевиков из 200 человек, которые пытались овладеть железнодорожной станцией, двое суток противостояли 25 бойцов транспортного ОМОНа из Хабаровска, у которых даже не было нормальной связи со штабом войск. Отсутствие приборов ночного видения, равно как и нормальных средств связи, как это было в Аргуне, — тоже общее место для абсолютного большинства блокпостов внутренних войск. Очевидно, что в такой ситуации чеченские партизаны могут с известной регулярностью наведываться в города и села «освобожденной зоны», обескровливая противостоящие им федеральные войска.
       В такой ситуации единственный вариант — сделать своим сторонником мирное население, чтобы оно само стало живым прикрытием от боевиков. Однако в партизанской войне рассчитывать на поддержку населения трудно именно потому, что в партизанской войне нет фронта и тыла. Действительно, люди в Чечне крайне устали от бандитов. Но они — живые люди, и они боятся, что завтра в тот же Аргун опять беспрепятственно войдут боевики, и тогда тем, кто помогал федеральным войскам, придется несладко. Наконец, в случае партизанской войны требуются колоссальные ресурсы не только на военные операции, но еще больше — на то, чтобы поддерживать какую-никакую жизнь на так называемых освобожденных территориях.
       В Ножайюртовском районе, в селе у самой границы с Дагестаном глава местной администрации Эми Бадагов рассказывал мне: он занят тем, что по просьбе матерей забирает из партизанских отрядов пацанов 15—16 лет. Ножай-Юрт был взят под контроль федеральных войск в первых числах января, четвертого января сюда прибыли тульские омоновцы. Собственно, это и было единственным изменением в жизни селян. Электричества как не было, так и нет, газа — нет, в Дагестан, куда сельчане раньше ездили торговать картошкой, кукурузой, табаком, их последние месяцы категорически не пропускают. Цены на продукты в местном магазине в несколько раз выше, чем рядом в Дагестане.
       Так вот, по словам Бадагова, ему удается уговорить ребят вернуться домой. Но дальше возникает проблема: чем этих молодых людей занять? У боевиков они получали какую-никакую зарплату (и чаще — в долларах), были заняты делом. Здесь, в селе, нет ни работы, ни денег. Как правило, эти ребята не умеют ни читать, ни писать — школы в районе давно не работают. Но арабскую вязь многие из них знают. На вопрос, что собираются делать в будущем в том же Ножай-Юрте, звучало слово «джихад» — священная война.
       
       С вертолета Чечня выглядит мертвой землей. Пролетев от Моздока до Ножайюртовского района, до самой границы, я насчитала на дорогах пять автомашин, раза три видела людей. Не видела ни одного работающего предприятия. Земля перепахана снарядами и воронками от ракет и бомб. Тут и там — бесконечные траншеи окопов, выемки укрытий орудий и танков, разбитые и сожженные дома. Кто, когда и как будет восстанавливать Чечню — совершенно не ясно.
       Зато — об этом приватно говорят сами военные в Моздоке — совершенно очевидно, что российское военное и политическое командование, решив не ограничиваться санитарным кордоном вдоль Терека, но победоносно дойти до Грозного, весьма поверхностно просчитало все следствия такой войны.
       Очевидно, что у России просто нет ресурсов, чтобы вести полномасштабную войну и одновременно обеспечивать минимальные жизненные условия на территориях, контролируемых российской властью. Ситуация кажется совершенно тупиковой. «Эта война никогда не кончится», — отвечая на мой вопрос, сказал мне один подполковник, с которым мы разговорились на высоте 604.6. Подполковник только что вернулся из-под Ведено. И все-таки, настаивала я, сколько может продолжаться такая война? «Столько же, сколько она шла в Афгане», — ответил подполковник Костя. Таковы перспективы.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera