Сюжеты

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В АРГУНЕ?

Этот материал вышел в № 6 от 27 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Россия поставила своеобразный рекорд. Она стала единственной страной в мире, которая за двадцать лет приняла участие в трех партизанских войнах — в Афганистане, в первой чеченской и вот теперь во второй чеченской войне Теперь — факты...


       
       Россия поставила своеобразный рекорд. Она стала единственной страной в мире, которая за двадцать лет приняла участие в трех партизанских войнах — в Афганистане, в первой чеченской и вот теперь во второй чеченской войне
       
       Теперь — факты
       Трагедия, случившаяся в Аргуне на исходе второй недели января (c 9 по 12 января, если быть точной), — это сколок со всей чеченской войны.
       В Аргун, город в двадцати километрах к востоку от Грозного, боевики — по разным оценкам, от 500 до 600 человек — вошли, точнее, въехали на «Нивах» и газиках с трех сторон около пяти часов утра. Ни на одном из двенадцати блокпостов, расположенных по периметру города, их не заметили. Пять часов — это еще глубокая ночь, темень, а на двенадцать постов приходится, по словам начальника расквартированных здесь челябинских милиционеров Анатолия Иванченко, 2 (два!) прибора ночного видения. Впрочем, местные жители утверждают, что их «федералы» как раз видят в любое время суток, но почему не увидели боевиков, взять в толк не могут. Боевики заняли, очевидно, заранее отмеченные огневые позиции на верхних этажах и крышах пятиэтажек, причем так, что достать их из здания, например, РУВД, где держали оборону милиционеры, практически было нельзя.
       Первые пули просвистели где-то после восьми утра — «как раз люди пошли получать завтрак с кухни». Это был шквал огня — били автоматы, пулеметы, гранатометы. Били с трех сторон — с фронта, с тыла, с фланга... Боевики разделились на две группы: одна окружила железнодорожную станцию, где держал оборону транспортный ОМОН из Хабаровска, другая вела огонь по зданию склада, где жили милиционеры, и расположенному рядом зданию РУВД. Бой длился без остановки двенадцать часов. Хабаровчане пытались связаться со штабом — просить подмогу, но связь не работала. В течение дня боевики дважды предлагали им сдаться: гарантировали беспрепятственный проезд в Москву.
       У милиционеров ситуация тоже была не легче: «Из здания палец нельзя было высунуть — такой был огонь». «Работали профессионалы, — рассказывал Иванченко. — Два выстрела — попадание в голову и в шею: это не пацаны». Глава саратовского ОМОНа матерился в эфире — он тоже просил помощи, но «вертушки» (вертолеты) взлетали, а потом почему-то обратно садились.
       Военный комендант города полковник Владимир Кушнерев на двух БМП поехал на переговоры с боевиками. Видимо, полагал, что помощи ждать не приходится, а своими силами город не удержать... На городских выселках, на дороге, ведущей к элеватору, где и сейчас еще работают снайперы, его остановила — такова официальная версия — толпа людей, в первых рядах которой стояли женщины и дети. Комендант вышел из машины без прикрытия и без оружия. Его тут же расстреляли боевики, оказавшиеся в толпе. Убили и двух десантников — их потом нашли с отрезанными ушами. БМП подожгли. Капитан Палюх, начальник транспортного ОМОНа, принял командование.
       К концу первого дня стало очевидно: боевики уходят. Но перестрелки продолжались и следующие три дня. Палюху в конце концов удалось связаться с артиллеристами: он просил дать огня по заводу, где засели боевики. Понимал, что практически вызывает огонь на себя, но другого выхода не было. «Знаете такое слово — «ад»? Вот это то, что было на станции», — рассказывал Арби, водитель местной больницы. Хотя больница и находится в другой части города — вдали и от станции, и от здания РУВД, по ней тоже били пушки.
       К концу третьего дня наконец подошла помощь — пришел бронепоезд. Но боевиков к тому времени в городе уже почти не осталось. Как приехали, так и уехали, увозя с собой своих погибших: кто говорит — на автомашинах, кто — аж на двух автобусах... Капитан Палюх утверждает, что боевики потеряли как минимум двадцать пять человек. Официальная цифра потерь федералов — пять человек. Омоновцы приватно говорили: «Как минимум тридцать наших положили». Включили ли они в этот свой подсчет солдат 101-й мотострелковой бригады, которую боевики атаковали на подходе к городу, — непонятно.
       По словам генерала Трошева, которого автор расспрашивала о потерях днем позже, уже в Нажейюртовском районе, боевики неожиданно атаковали колонну российских войск на подступах к Аргуну, расчленили ее на три части, а потом методично расстреливали. Трошев утверждает, что там погибло человек двадцать. По другим данным — пятьдесят. Так или иначе, а бой в Аргуне запомнится надолго и федералам, и местным жителям.
       Семидесятилетний Расмагомед Болтукаев, живущий в Аргуне с конца пятидесятых годов — с того времени, как чеченцам разрешили вернуться из Казахстана, — спрашивал журналистку, оказавшуюся в городе на следующий день после окончания боев: «Как могло случиться, что их (боевиков. — Е. А.) сначала впустили в город, а потом выпустили? Почему никто им вслед даже не стрелял? Почему ждали, когда они уйдут, а потом стали стрелять по нам? Люди погибли, дома разрушены», — причитал старик.
       Автор задавала те же вопросы в штабе группировки в Моздоке. Отвечали: будет проведено следствие, возбуждено уголовное дело. Однако это когда еще будет. Между тем никто в Аргуне не сомневается — ни военные, ни жители, — что пройдет пара, другая дней, и боевики сюда вновь нагрянут. «Уйдет сто первая бригада — они тут же и появятся, — говорил автору милицейский подполковник Иванченко. — Одним ОМОНом и милицией город не удержать».
       Аргун, напомню, находится в так называемой освобожденной зоне. Однако, по словам челябинских милиционеров, из которых сформировано местное РУВД, они контролируют от силы семьдесят процентов города, все окраины — особенно со стороны Шали и Гудермеса — под контролем боевиков. «Чтобы действительно надежно контролировать город, надо ставить вокруг систему заграждений — тянуть проволоку, выставлять наблюдение», — делился с автором начальник милиции. Другими словами, создавать «зону». И что — так вокруг каждого населенного пункта Чечни? Подполковник в Моздоке, попросивший его не называть, на этот вопрос ответил так: «Заграждение надо было ставить по Тереку. Но теперь уже поздно, всё, вляпались в партизанскую войну. Генералам понравилось, что они брали города без боя, без потерь — так дошли до Грозного. А теперь фронт везде: и впереди, и сзади, и с флангов».
       Милиционер Иванченко из Аргуна надеется на сознательность населения: «Как только население поймет, что им с боевиками не по пути, партизанская война кончится». Шофер аргунской больницы Арби утверждает, что люди в Чечне ненавидят ваххабитов — «это пятнадцатый век», он также говорит, что, в отличие от прошлой войны, когда армия занималась мародерством («заходили в дома и выносили все, абсолютно все»), сейчас такое — редкость. Однако Арби никак не может понять, почему артиллерия в том же Аргуне била по домам мирных жителей, а не по боевикам. Почему нетронутыми остаются базы боевиков, место расположения которых, как говорит Арби, знают даже пацаны? «Почему миллионная армия уже пятый год не может поймать Басаева?» — спрашивал Арби.
       Милиционеры говорили автору в Аргуне, что, по утверждению местных жителей, в ночь с девятого на десятое января, то есть когда в городе шел бой, Басаев и Хаттаб ночевали в Аргуне. «Но нам они об этом не сказали», — наивно жаловались милиционеры.
       Журналисты имели возможность убедиться — почему. В то время, когда они беседовали с жителями возле разрушенной больницы, а омоновцы стояли по периметру больничного дворика, там вдруг появились бородатые мужчины, а потом подъехала белая «Волга» с затемненными окнами. У жителей сразу отпала охота разговаривать, а журналистов настоятельно попросили зайти в автобус.
       Вице-премьер Николай Кошман в Аргуне на встрече со старейшинами убеждал их — как делал, видимо, в каждом селе, — что федеральные войска уходить не собираются, что российские власти будут платить пенсии, а когда откроют в Аргуне школы, то и зарплаты бюджетникам. Но разговор как-то сразу не заладился. Кошман — про пенсии, а старейшины ему в ответ — про разрушенные артиллерией дома. Разговор сорвался на крик. Где-то неподалеку дважды проухала пушка. Туда поспешил ОМОН. А другие солдатики — команда человек из десяти с лопатами, но обвешанная всеми видами стрелкового оружия, — расселись на БМП. Это была похоронная команда, и у нее было много работы.
       
       А теперь — комментарий
       Партизанская война не имеет фронта и тыла, когда ясно, где свои, а где чужие. Правило, известное из десятков подобных войн по всему миру: партизаны не ставят своей целью удержать территорию, их задача — регулярными и быстрыми операциями пускать кровь противнику до тех пор, пока войска сами не уйдут.
       Потому война с партизанами требует колоссальных людских и технических ресурсов. Ни того, ни другого у России нет. В том же Аргуне только одному отряду боевиков из 200 человек, которые пытались овладеть железнодорожной станцией, двое суток противостояли 25 бойцов транспортного ОМОНа из Хабаровска, у которых даже не было нормальной связи со штабом войск. Отсутствие приборов ночного видения, равно как и нормальных средств связи, как это было в Аргуне, — тоже общее место для абсолютного большинства блокпостов внутренних войск. Очевидно, что в такой ситуации чеченские партизаны могут с известной регулярностью наведываться в города и села «освобожденной зоны», обескровливая противостоящие им федеральные войска.
       В такой ситуации единственный вариант — сделать своим сторонником мирное население, чтобы оно само стало живым прикрытием от боевиков. Однако в партизанской войне рассчитывать на поддержку населения трудно именно потому, что в партизанской войне нет фронта и тыла. Действительно, люди в Чечне крайне устали от бандитов. Но они — живые люди, и они боятся, что завтра в тот же Аргун опять беспрепятственно войдут боевики, и тогда тем, кто помогал федеральным войскам, придется несладко. Наконец, в случае партизанской войны требуются колоссальные ресурсы не только на военные операции, но еще больше — на то, чтобы поддерживать какую-никакую жизнь на так называемых освобожденных территориях.
       В Ножайюртовском районе, в селе у самой границы с Дагестаном глава местной администрации Эми Бадагов рассказывал мне: он занят тем, что по просьбе матерей забирает из партизанских отрядов пацанов 15—16 лет. Ножай-Юрт был взят под контроль федеральных войск в первых числах января, четвертого января сюда прибыли тульские омоновцы. Собственно, это и было единственным изменением в жизни селян. Электричества как не было, так и нет, газа — нет, в Дагестан, куда сельчане раньше ездили торговать картошкой, кукурузой, табаком, их последние месяцы категорически не пропускают. Цены на продукты в местном магазине в несколько раз выше, чем рядом в Дагестане.
       Так вот, по словам Бадагова, ему удается уговорить ребят вернуться домой. Но дальше возникает проблема: чем этих молодых людей занять? У боевиков они получали какую-никакую зарплату (и чаще — в долларах), были заняты делом. Здесь, в селе, нет ни работы, ни денег. Как правило, эти ребята не умеют ни читать, ни писать — школы в районе давно не работают. Но арабскую вязь многие из них знают. На вопрос, что собираются делать в будущем в том же Ножай-Юрте, звучало слово «джихад» — священная война.
       
       С вертолета Чечня выглядит мертвой землей. Пролетев от Моздока до Ножайюртовского района, до самой границы, я насчитала на дорогах пять автомашин, раза три видела людей. Не видела ни одного работающего предприятия. Земля перепахана снарядами и воронками от ракет и бомб. Тут и там — бесконечные траншеи окопов, выемки укрытий орудий и танков, разбитые и сожженные дома. Кто, когда и как будет восстанавливать Чечню — совершенно не ясно.
       Зато — об этом приватно говорят сами военные в Моздоке — совершенно очевидно, что российское военное и политическое командование, решив не ограничиваться санитарным кордоном вдоль Терека, но победоносно дойти до Грозного, весьма поверхностно просчитало все следствия такой войны.
       Очевидно, что у России просто нет ресурсов, чтобы вести полномасштабную войну и одновременно обеспечивать минимальные жизненные условия на территориях, контролируемых российской властью. Ситуация кажется совершенно тупиковой. «Эта война никогда не кончится», — отвечая на мой вопрос, сказал мне один подполковник, с которым мы разговорились на высоте 604.6. Подполковник только что вернулся из-под Ведено. И все-таки, настаивала я, сколько может продолжаться такая война? «Столько же, сколько она шла в Афгане», — ответил подполковник Костя. Таковы перспективы.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera