Сюжеты

ВАСИЛЬ БЫКОВ В ЭПОХУ «ВОЛЧЬЕЙ ЯМЫ»

Этот материал вышел в № 7 от 31 Января 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Василий Владимирович Быков, Василь Быков — автор «Сотникова», «Третьей ракеты», «Круглянского моста», «Пойти и не вернуться»... Повести его — об Отечественной войне? Или прежде всего — о человеке, пытанном ледяной водой болот, мокрой...


       
       Василий Владимирович Быков, Василь Быков — автор «Сотникова», «Третьей ракеты», «Круглянского моста», «Пойти и не вернуться»... Повести его — об Отечественной войне? Или прежде всего — о человеке, пытанном ледяной водой болот, мокрой глиной окопов, пустотой леса в ничейной полосе, неизвестностью исхода войны, соблазном бессилия, безнадежности, отступничества, бесконечностью раскисших дорог?
       И главная, кажется, пытка в его «окопной» прозе — ежечасный, каждому герою данный в ощущении выбор между потребностью тела — уцелеть и потребностью души — также уцелеть...
       Спастись.
       Только у тела и у души одного и того же человека, затерянного в пространстве войны, — пути к спасению разные. Перпендикулярные.
       ...Когда сейчас читаешь его повести 1960—1980-х, сильней всего бьет именно осмысленность, целенаправленность человеческой самоотверженности — даже в запредельном страдании. Почему самые тяжкие, а то и проигранные, а то и бессмысленные войны «в этой стране» приносили словесности не самоанализ потерянных поколений (к чему были все причины-поводы!), а — «Севастопольские рассказы», «Войну и мир», «окопную прозу» Великой Отечественной?
       Нет ответа.
       «Все (лучшие, разумеется) представители этого времени как-то похожи на Суворовских солдат. Что-то в них свидетельствовало о силе неистасканной, неподавленной и самоуверенной. Была какая-то привычка к широким горизонтам мысли, редкая в людях времени позднейшего...» — писал А.С. Хомяков С.Т. Аксакову о людях екатерининской эпохи (в первую же очередь — о матушке своей Марье Алексеевне, урожденной Киреевской, умной и властной старомосковской барыне).
       Люди середины ХХ века (лучшие, разумеется) каким-то чудом сохранили этот, так и не расшифрованный, редкий, несгибаемый ген. И на сцене Большого театра, при вручении ему премии «Триумф», среди цветочных композиций, ало-золотого блеска ярусов etc., и в аппаратной Московского бюро радио «Свобода», при записи программы «Лицом к лицу» — Василий Владимирович Быков был и вправду похож на суворовского солдата.
       Умного и усталого, с уютной, насмешливой и точной речью, со скептическими морщинами у рта. С каким-то своим Сен-Готардом за спиною.
       Вел программу Владимир Бабурин. В беседе участвовали Илья Дадашидзе и я.
       Вот — отрывки разговора.
       Елена ДЬЯКОВА
       
       ВЛАДИМИР БАБУРИН: Василий Владимирович, в России (я имею в виду не границы нынешней Российской Федерации, а понятие более широкое) слово писателя всегда имело особый смысл. Сейчас ситуация изменилась кардинально. Говорит Солженицын — не слушают, говорит Виктор Астафьев — не слушают. Вы, живя в тихом Хельсинки, ощущали себя невостребованным?
       — Я думаю, что это еще не трагедия... Хуже, когда слушают не те. А те органы, которые приставлены к литературе, — они всегда слушают. Не знаю, как теперь в России, я все-таки здесь давно не был, а у нас, например, в Белоруссии, это продолжается с Октября 1917 года — и по сю пору.
       В начале 1960-х гг. в Москву приезжал великолепный Джон Стейнбек. Он встречался с молодыми писателями. И я помню с тех пор, он говорил: «У вас за свободное слово сажают, дают срок — и это говорит о цене слова! На Западе оно не имеет никакого значения: что бы мы ни говорили, это все будет впустую».
       Так вот, и мы сейчас пришли к такому состоянию, когда слово писателя ничего не стоит. Но я думаю, что тут стоит вспомнить учение Толстого (и есть похожая мысль в «Чуме» Камю): делай, что должно, — и будь что будет...
       Не стоит драматизировать эту ситуацию, писатель должен делать свое дело — писать. Так, как он считает нужным. А реакция читателей, начальства... это уже не важно. И все равно, где писать — в Москве, в Минске, в Хельсинки...
       Е.Д.: Но вы, прожив полтора года в Финляндии, недавно вернулись в Минск.
       — В Финляндии я работал много. Я там написал повесть «Волчья яма» и еще две книги. Работал ежедневно, ничто не отвлекало, условия у меня были замечательные: маленькая, теплая квартира, уютная лоджия... уютная в моем представлении — над пивным баром. Я жил на втором этаже, а на первом — бар.
       ...Вы не улыбайтесь — финны пьют тихо и молча, воскресенье могут провести в этом баре всей семьей, а их воркотня семейная мне вовсе даже не мешала. Я себя, наоборот, чувствовал хорошо, в человеческом коллективе. Не все ль равно, где писать?
       Е.Д.: А в Минске?
       — А в Минске указом президента был введен максимум температуры в квартирах — плюс 12 градусов. На большее — нет средств. Государство находится на таком уровне развития... У меня больные легкие, в этих условиях я работать не мог. Надолго ли я вернулся, не знаю...
       Илья ДАДАШИДЗЕ: Известие о присуждении вам премии «Триумф» пришло в тот как раз день, когда был подписан Договор о союзе Белоруссии и России. Скажите, пожалуйста, как вы отнеслись к подписанию этого договора?
       — Я отнесся к этому договору, как и ко всем предыдущим манипуляциям насчет него, отрицательно. Потому что я полагаю, что Белоруссия как государство имеет все-таки право на собственное, автономное существование. А то, что делают Лукашенко и его режим, направлено на полную ликвидацию суверенности.
       И он ведь под этим предлогом ликвидирует национальную культуру, национальную литературу, национальный язык. Как я могу к этому отнестись, тем более что я все-таки являюсь белорусским писателем?
       Не сформулированы ни цель, ни конкретная форма этого действа. Я думаю, что это делается для того, чтобы у главных интеграторов оставались свободными руки. По старому рецепту: когда-то Гитлер наставлял своих гауляйтеров, как составлять законы: законы должны быть обтекаемы, невнятны, таковы, чтобы их можно было в любой момент интерпретировать с выгодной для вас целью.
       Я даже не об экономике.
       Но я говорю о культуре, которая мне ближе всего. Я наблюдаю — еще этой интеграции не произошло, но я вижу, как уничтожается, удушается белорусская национальная культура. И это делается планомерно, самым циничным образом, потому что культурой в Белоруссии заправляют советские полковники, и, естественно, у них выучка коммунистическая. И вообще весь менталитет этого режима — коммунистический...
       В. Б.: В минувшем году случилось два больших военных конфликта в Европе: Косово и новая война в Чечне...
       — Чечня, это, конечно, преступление... Проснуться на трезвую голову, так можно с ума сойти от того, что это происходит... И неужели этот кусочек территории для России так важен, что за него надо платить тысячами жизней, стирать с лица земли города и села... Я об этом говорил по немецкому радио, высказывался в финских журналах и газетах.
       И. Д.: А как отнеслись в Белоруссии к вашим высказываниям о Чечне?
       — Ну как? Власть немедленно нажимает кнопки и требует принять меры.
       И.Д.: По отношению к вам?
       — Конечно, по отношению ко мне. Издавна принято привлекать к ответу не того, кто совершил преступление, а того, кто сказал об этом...
       В. Б.: Лет десять назад великий русский писатель Венедикт Ерофеев оценил коллег по простому критерию: сколько б я кому налил? И назвал вас первого: Василю Быкову — стакан с горкой.
       ...Вот Венедикт Ерофеев понимал. А президент Лукашенко не понимает, кто такой Василь Быков?
       — Ну ему не нужен Быков, у него есть сплоченная, мощная, собственная когорта писателей, которая пишет о нем, пишет его жизнь, славит режим. А всего остального он не приемлет.
       Е. Д.: Шестьдесят лет назад по этим землям прошла Вторая мировая. Все лежало в руинах, от Бреста до Москвы. И лет через десять было восстановлено. Десять лет в конце века явно были даны нам для рывка. Заканчиваются они глубокой деморализацией, усталостью, разрухой. Почему, Василий Владимирович?
       — Тюрьма и казарма — это великолепная организация... Социалистический строй был максимально близок к этому. И навести порядок, восстановить то, что разрушено, в казарме очень легко. Но дело в том, что не каждому народу подходит по его исторически сложившемуся менталитету этот порядок. Мы, по крайней мере, советские народы или постсоветские народы — отвергли казарму. Но к другой форме организации оказались просто не способны...
       Е.Д.: Ваша повесть «Волчья яма» опубликована в журнале «Дружба народов» в № 6 за 1999 год. В «Знамени» (1999, № 7) появились два новых рассказа. Выходят ли у вас книги в Белоруссии?
       — Вышла книга, которую выбросили из планов государственного, то бишь президентского издательства. Ее не стали печатать, хотя текст уже был набран... Одно маленькое частное издательство объявило народную подписку на эту мою книгу новелл, она называется «Стена». И — вышла. Маленьким тиражом, конечно. 800 экземпляров.
       Других каких-то перспектив нет. Только прежние мои повести переиздаются...
       
       P.S.
       «Волчья яма» — заглавие новой повести Василя Быкова. Сразу же вспоминаешь: в конце 1970-х он опубликовал повесть с заглавием «Волчья стая».
       Там немолодой, усталый Левчук, бывший обозник партизанского отряда, ждал на лавочке, в скудном и пыльном новостроечном дворе, человека по имени Виктор Платонов: в годы войны Левчук с товарищами был послан в тыл — отвести в укрытие радистку, ждущую ребенка.
       Погибли все. Двухдневного ребенка Левчук вынес из ада — и теперь, тридцать лет спустя, ждет встречи с ним.
       В этом младенце, в его инженерном образовании, двухкомнатной квартире, в его судьбе — все оправдание жизни самого Левчука. И не показана их встреча. Но сомнений в том, что встретятся они к а к л ю д и — нет.
       Да, собственно, в блочном дворе областного советского города 1970-х годов — могло ли быть иначе?
       В «Волчьей яме» также встречаются два человека. В обглоданном, пустом лесу, в глубоком тылу Чернобыльской зоны. Спившийся бомж, бывший офицер, и бежавший из части мальчишка-солдат, ловят пескарей на единственный ржавый крючок. Берегут костер от дождя, как в книге Ж. Рони-старшего «Борьба за огонь». Спичек у них нет. В обезлюдевших, умирающих деревнях спичек нет тоже.
       ...Там, в книге четвертьвековой давности, человек проходит сквозь истинный ад — и выходит из ада, вынося завернутого в ватник младенца.
       Здесь, в новой повести, — люди незаметно для себя, безнадежно, смертно опускаются, сползают в долину ада.
       И только одно объединяет две повести: в «Волчьей стае» оккупации и в «Волчьей яме» окоченелого, прозябающего бессилия все-таки они встречаются лицом к лицу — как люди.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera