Сюжеты

ЗДЕСЬ ХОТЕЛИ ЖИТЬ

Этот материал вышел в № 9 от 07 Февраля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Этой осенью в Грозном похолодало на редкость рано. Аккурат 1 ноября выпал первый снег, и еще целую неделю стоял не бывалый для этих краев мороз. Целую неделю — вы даже представить себе не можете, как это много: без света, без газа, без...


       
       Этой осенью в Грозном похолодало на редкость рано. Аккурат 1 ноября выпал первый снег, и еще целую неделю стоял не бывалый для этих краев мороз. Целую неделю — вы даже представить себе не можете, как это много: без света, без газа, без теплой пищи, в продуваемых всеми ветрами домах без окон и дверей, когда счет времени идет не на дни, а на часы и минуты...
       
       Начало
       Дрова закончились еще в конце октября. Первое время с ними обращались непоправимо расточительно — на сооруженной печке весь двор готовил еду, с раннего утра и до поздней ночи сменяли друг друга закопченные чайники. Горячий чай — единственная возможность согреться.
       Позже, когда стало ясно, что, собственно, и война, и зима еще только начинаются, когда в ход пошли книги из личной библиотеки, чудом сохранившейся в прошлую войну, все запасы старых газет, искореженные «Градом» оконные рамы и двери, а еще позже — все то из мебели, что обладало способностью гореть, самое большое сожаление было о дровах, с которыми в первые недели войны так неэкономно обращались. На что-то мы тогда еще надеялись. На что? На здравый смысл политиков? На милосердие «освободителей от бандитов и террористов»? На участие международного сообщества? Как будто мы не видели, не проходили через все это еще так недавно. Как будто действия российских политиков когда-либо подчинялись здравому смыслу, а армия бывала милосердной. Как будто к мнению мирового сообщества здесь когда-либо прислушивались.
       
       «Град обреченный»
       Грозный, как ни один город в мире, оправдал свое название. Город мертвых, где нет ни единого сантиметра земли, не обагренного человеческой кровью. Город-призрак, где были опрокинуты все представления о гуманистических принципах, о добре и зле, о справедливости и беззаконии. Город-памятник на могиле общечеловеческих ценностей, выработанных веками и в одночасье втоптанных в грязь, доказав полную свою несостоятельность, погребенных под его руинами вместе с людьми, исповедовавшими эти ценности и превращенными в быдло, в пешки в чьей-то чудовищной игре, которых не спасли ни вера в человеческий разум, ни надежда на человеческое сострадание.
       «Град обреченный» с картины Рериха, альбом с репродукциями которого вместе с томами Толстого и Чехова, Ницше и Кафки и моего любимого Лорки сожрала печка в одном из его дворов в последний месяц последнего года ХХ века.
       
       «Добро пожаловать в ад-2»
       Удивительно, как по-разному воздействует война на разных людей. В ком-то она пробуждает пресловутый инстинкт самосохранения, в ком-то его притупляет.
       В промозглом, грязном подвале, где от сырости даже бумага отказывалась гореть, где невозможно было сосчитать, кого здесь больше — людей или крыс, противных, тощих, мокрых крыс, доведенных голодом до той степени наглости, когда они уже даже не шарахались от людей, а медленно и устало бродили между ними, поднимая омерзительный визг из-за каждого кусочка пищи, — так вот, в промозглом, грязном подвале нашей пятиэтажки я видела, как молодые здоровые мужчины вздрагивали от каждого шороха, от каждого взрыва снаряда на улице. А однажды во время очередного авианалета парень из дома напротив — Дима, двадцати пяти лет, умница и компьютерщик, отец которого был убит во время «знаменитого» ракетного удара по Центральному рынку, закричал в дикой истерике. Он кричал и кричал, забившись в самый дальний угол подвала, и никто не мог его остановить, никто не мог ему помочь, и не было на свете такой бомбы, которая была бы страшнее этого крика.
       И — напротив. Я видела, как женщины под непрерывным огнем выбирались на «большую землю» (так мы окрестили улицу) на поиски воды и пищи. Иногда даже умудрялись подниматься на верхние этажи домов, каждую секунду рискуя рухнуть вниз вместе с целым подъездом.
       Однажды во время короткого затишья — а затишья всегда бывали короткими — я вместе с соседкой Асей поднялась за продуктами в свою квартиру на четвертый этаж. Ася взяла муку, я — последнюю трехлитровую банку с консервированными помидорами, и мы помчались обратно. Чтобы добежать до подвала, нам надо было пройти два подъезда, метров, наверное, 40—50 — расстояние, казавшееся непреодолимым из-за дождя осколков и пуль. И вот, когда мы уже почти добежали до подвала, послышался этот непередаваемый гул стремительно приближающихся самолетов. В спешке я сделала неосторожное движение, банка в моей руке стукнулась о железную дверь подъезда, и не успела я понять, что произошло, как помидоры покатились по грязи... Одновременно где-то совсем рядом раздался грохот разрывающихся бомб, и меня буквально сбросило в подвал.
       Через какое-то время, когда я оправилась от шока, жестяная крышка банки с осколком стекла все еще оставалась в моей руке, и я до сих пор не могу понять, как умудрилась не пораниться этим стеклом, когда ввалилась в подвал.
       Что удивительно: ни тогда, ни после, вплоть до 26 декабря, пока я была в Грозном, под не прекращавшимся ни на минуту артиллерийским обстрелом и авианалетами я не испытывала того панического страха, который — я видела! — буквально парализовывал многих из тех, с кем я пробыла бесконечных три месяца в подвалах агонизирующего города. В том, что я говорю, нет ни капельки героизма или мужества. Просто что-то случилось со мной, с моей психикой, с моими нервами; быть может, я каким-то образом переступила некую черту страха, за которой уже ничего не страшно. Быть может, во мне притупился тот самый инстинкт самосохранения, и я просто не могла осознать в полной мере степень опасности. Или, может быть, совсем наоборот: именно инстинкт самосохранения не давал мне это осознать. Кто-то из великих сказал, что ожидание смерти страшнее смерти. Может, осознание того, что ты находишься в аду, страшнее собственно мук ада, и поэтому тоже моя реакция на происходящее была не совсем адекватной?
       Ведь только при выходе из Грозного, когда на одном из коммерческих ларьков в Октябрьском районе я увидела надпись «Добро пожаловать в ад-2», — только тогда я поняла, что выбралась из ада. Из ада, в который по воле маленького жестокого Наполеона превращен город, в котором когда-то ходили трамваи, смеялись дети и я была молодой и счастливой.
       
       В поисках дверей
       Из Грозного мы выбирались на свой страх и риск, без всякой информации, не зная ни о каких «коридорах» для беженцев, не зная, до какого перекрестка мы сможем добраться, пока нас не перестреляют. Нас было девять человек — семь женщин и двое детей: семилетний мальчик и девочка лет двенадцати. Две женщины, в том числе мама этих детей, пришли из соседнего подвала.
       Самое трудное было в том, чтобы решиться выбраться, вернее, попытаться выбраться из Грозного. Многие из тех, кто оставался (а в нашем подвале 26 декабря 1999 года осталось 37 человек — 22 женщины, 6 мужчин и 9 детей в возрасте от трех до десяти лет), отговаривали нас, уверенные, что у ближайших же домов нас попросту накроют снайперы. Ведь мы жили в самом центре города, рядом с Центральным рынком, и пройти нам предстояло почти через весь полыхающий город.
       Мы пробирались пешком, совершая пробежки от дома к дому, от переулка к переулку, петляя, иногда запутываясь и блуждая среди руин, в которых невозможно было узнать улицы. Иногда, когда обстрелы усиливались, мы заскакивали в ближайшие подвалы, которые нетрудно было найти по характерным надписям «Не стреляйте, здесь женщины и дети». Некоторые из этих надписей сохранились еще с той войны. Мы действительно обнаруживали там женщин и детей — голодных, грязных, ни на что уже не надеющихся. И все они считали безумием наш «марш-бросок».
       Но мы продолжали идти, после каждого раздавшегося вблизи взрыва, после каждого пронзительного свиста пули, про которую каждый, кто хоть раз был на войне, знает: если уж ты услышал ее свист — значит, тебе повезло, она не твоя, твою ты не успеешь услышать; так вот, после каждой миновавшей пули уверяя друг друга, что если нас еще не убили, то, значит, уже наверняка не убьют. И нас действительно не убили — кого-то еще, кого-то уже. Мы выбрались из Грозного, и первое, что хотелось сделать всем нам, когда мы поняли, что спасены, — это броситься обратно, дойти до тех, кто умирает в бесчисленных подвалах Грозного от холода и голода, рискует быть заживо погребенным под руинами собственных домов. Дойти и закричать, что двери ада найдены! Что есть, есть выход из него, что это возможно — выбраться, спастись. Еще возможно.
       
       Невозможно это описать
       Расскажи, что там происходило на самом деле? Как вы жили? Правда ли, что не осталось ни одного целого дома? Правда ли, что люди голодают?
       Мне столько раз задавали эти вопросы там, в Чечне, в Ингушетии, а позже и в Москве. И я каждый раз теряюсь, не знаю, что сказать, как ответить, чтобы точно определить то, что происходит там. Как же мне назвать то, чему нет названия? Как описать то, что невозможно описать? С чего начать?
       Рассказать ли о молодой русской женщине, родившей мальчика в начале декабря в соседнем подвале? Через две недели он умер от воспаления, и она двое суток не выпускала его из рук: все двое суток невозможно было высунуться на улицу из-за шквального огня даже для того, чтобы похоронить ребенка. Она так и сидела, застыв в одной позе, с сыном на коленях. Она даже не плакала, просто не отводила застывшего взгляда от сына. Но как описать этот взгляд?..
       Или, может быть, рассказать о Лиде — дочери старой Елены Александровны? Она вышла, чтобы найти картошки для больной матери, и больше не вернулась. Как описать ожидание этой старушки, слезы от беспомощности, ее нескончаемое «Господи, пошли мне смерть»?
       О чем еще? О неестественно красной крови на снегу, капавшей откуда-то из-под разорванного рукава куртки Фатимы, когда в нее попал осколок снаряда? Мы шли в тот день за водой, но не дошли, а вернулись с полпути, и за Фатимой длинным шлейфом тянулись капли крови. Как описать ее растерянную улыбку, когда она пыталась уверить меня, что ей совсем не больно?
       Как описать беспомощность перед чудовищной несправедливостью и бесправием? Как описать бессилие и абсолютную, опустошительную усталость от той борьбы за существование, что не может, не должна называться жизнью: это не жизнь, это наказание...
       
       Только там
       Больше трех месяцев я жила под непрерывным грохотом. Я научилась безошибочно различать звуки «Града» и «Урагана», научилась отличать грохот бомб от разрывов ракет, звук гранатомета от звуков подствольников, трескотню пулеметов от автоматных очередей. Я так долго находилась под грохотом, что, казалось, почти не реагировала на него. Я умудрялась даже засыпать (и спать!) под колыбельную песню «Урагана».
       И только теперь, спустя почти месяц после того, как я покинула Грозный, обнаружилось, что я не выношу шума. Этого сугубо мирного городского шума от вечно спешащих людей и машин. Мои нервы, обнаженные до предела, как струны Эоловой арфы, реагируют на любое колебание воздуха. Скрипящий снег под ногами, свист электрички в метро, шорох перелистываемых газет, разговоры прохожих и тиканье часов — все это вызывает жгучее желание сбежать, зарыться все равно куда, хоть головой в песок — но только не слышать ничего, обрести наконец тишину и покой, если они есть на свете. И чем дольше я нахожусь здесь, тем больше понимаю: только там, на моей истерзанной и проклятой Родине, только там, дома, которого у меня больше нет, только там, под грохот смертоносного железа, я смогу обрести тишину и покой.
       
       P.S.
       У меня нетипичная мечта: я мечтаю уснуть — сама, без таблеток — и проспать хотя бы несколько часов не просыпаясь.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera