Сюжеты

Скажите, Печорин здесь не проезжал?

Этот материал вышел в № 10 от 10 Февраля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Тамань. Чечня. Война. Россия ЧЕРЕЗ степь Тамань овосточилась. Хотя морем, да, издревле была связана с Элладой. Вот и Лермонтов Тамань воспринимал скорее как Кавказ, чем как собственно Россию. В конце 1837 года пишет С. С. Раевскому:...


Тамань. Чечня. Война. Россия
       
       ЧЕРЕЗ степь Тамань овосточилась. Хотя морем, да, издревле была связана с Элладой.
       Вот и Лермонтов Тамань воспринимал скорее как Кавказ, чем как собственно Россию. В конце 1837 года пишет С. С. Раевскому: "С тех пор, как выехал из России, поверишь ли, я находился до сих пор в беспрерывном странствовании — то на перекладной, то верхом; изъездил Линию всю вдоль от Кизляра до Тамани..."
       "Как выехал из России..." Петербург и Москва, по его словам, "милый север". А Тамань, стало быть, юг. (Что-то в этом есть очень правильное! Если страна — это север и юг, то и люди делятся не по этносу, а на северян и южан... И какие тогда, Господи, лица кавказской национальности, если и грузины, и армяне, и азербайджанцы, и чеченцы, и я, родившаяся на Тамани, мы все — просто южане?)
       Однако вернемся к Лермонтову. Кавказ он с детства любил. Ребенком был слаб здоровьем, и бабушка трижды возила его к минеральным водам. Часто рисовал кавказские виды и черкесов, скакавших по горам. В 16 лет написал: "Горы Кавказа для меня священны".
       А как вам такое стихотворное признание: "Быть может, небеса Востока /Меня с учением Пророка/ невольно сблизили..."?! Напиши сегодня русский поэт эти строки, его обвинили бы в прочеченской (читай: протеррористической) ориентации...
       Славных войн не бывает. Все войны жестоки. И лермонтовская кавказская — не исключение. Исключительно отношение Лермонтова к "чеченам".
       Они — не враги. Просто другие. И не по формуле "Другой — это Ад". А другие люди. ("Люблю я цвет их желтых лиц, /Подобный цвету ноговиц, /Их шапки, рукава худые, /Их томный и лукавый взор /И их гортанный разговор").
       Интересно, что Лермонтов учил татарский язык и считал: татарский на Кавказе и вообще в Азии необходим, как французский в Европе. А редактору "Отечественных записок" А. А. Краевскому однажды сказал: "Я многому научился у азиатов. И мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов, и для нас еще мало понятны. Но, поверь мне, там, на Востоке, тайник богатых откровений".
       В КРАСНОЙ канаусовой рубашке и вечно расстегнутом сюртуке без эполет, на белом, как снег, коне, возглавляя отряд и зажигая всех отвагой, Лермонтов отчаянно рвался в бой... По слухам был головорез. И чеченцы имели полное право его ненавидеть.
       Но вот что расскажет мой друг, чеченец, с которым я училась на факультете журналистики МГУ: "Чеченцы уважали Лермонтова за смелость. И... жалели его. Это так странно! Они не знали его стихов, не читали "Героя нашего времени". Но был средь них негласный приказ: этого офицера в красной рубашке не убивать. И вообще — не стрелять в него. Ты будешь смеяться, но по сей день для нас предмет отдельной гордости: не мы убили Лермонтова".
       Разговор этот произойдет зимой девяносто седьмого. Мы тогда не могли знать: только что закончившуюся войну назовут первой чеченской, потому что скоро начнется вторая чеченская, более страшная, чем первая.
       Но мы этого еще не знаем, и посреди тихой и снежной Москвы долго и радостно говорим о Лермонтове, и нам кажется, что военное помрачение себя исчерпало, жизнь теперь начнет сочетать впечатления и обязательно выправится, выпрямится; политики, конечно, Боги нестоящие, из глины; но главное, чтобы люди общались друг с другом, как люди, а не как государства...
       А до второй чеченской войны остается всего два с половиной года.
       У КОГО-ТО я прочитала: "Поскольку цивилизации конечны, в жизни каждой из них наступает момент, когда центр больше не держит. В такие времена не войско, а язык спасает их от распада..."
       Центр всегда развязывает войны, когда чувствует свою кончину. Но спасает действительно не войско, а язык.
       Вслушайтесь в этот отрывок из лермонтовской поэмы "Валерик": "А сколько их дралось примерно /Сегодня?" — "Тысяч до семи". — /"А много горцы потеряли?" — /"Как знать? зачем вы не считали?" /"Да будет, — кто-то тут сказал, — /Им в память этот день кровавый". /Чеченец посмотрел лукаво /И головою покачал..."
       Всего несколько строчек. Но в них — наше прошлое, настоящее и будущее: тысячи, сошедших в кровавой драке; кто их считал, этих погибших горцев (сегодня, правда, погибших боевиков считают — как-никак трофеи! а погибших мирных людей — по-прежнему нет); и то, что такие победы всегда чреваты поражением...
       Совсем другой поэт и совсем по другому поводу сказал, но будто — о Лермонтове: "А некоторых Бог простит за то, что хорошо писали".
       Лермонтова простит. А нас — нет. Потому что плохо читаем.
       ТЕМА "Лермонтов на Кавказе" далеко, однако, увела меня от Тамани. Впрочем, может, и не так далеко... Почти два века минуло, а всё опять в одном клубке: Тамань, Чечня, война, Россия.
       "Ой, сердце кровью обливается, як вижу у телевизоре картинки: один за другим взрываются дома, причём у всих подряд и у ни в чем не повинных... Це шо ж такэ? Люди, небось, як мы, изо всех сил тянулись, дома те воздвигали... Ну шо вы, Москва, там себе думаете? Хто квартиру на дурничку получает, не знает, каких это трудов стоит — дом построить..."
       В какой-то момент я начинаю подозревать, что дома на чеченской войне таманцы жалеют больше, чем людей.
       "От бисова дивчина! Та шо ты такэ кажешь? Ни-и, у том-то и дело, что людей жальче всего... Но жизнь есть дом. Без дома человек не уполне человек. Особенно у нас, на юге..."
       ВОЙНА с Чечней Тамань, конечно, тревожит. Но тут — своя война. Необъявленная. С Украиной.
       "Це така дуристика... Разделили нас по живому. И начались усяческие злокозни... От Тамани до Керчи, знаешь, ближе, чем от Тамани до Темрюка, нашего райцентра. Но до Керчи — дорога морем. И прежде по семь рейсов в день делав теплоход, та еще катера, баржи и сухогрузы туды-сюды мотались. Мы у Керчь свежие помидоры, огурцы, рыбу везли на продажу, а из Керчи к нам — колбасу, сало... А тепереча, веришь, ни одного рейса! Усё, полный обрыв... Даже при Гитлере у нас была связь морем. А сегодня — таможня, посты пограничные, и таки мы уси из себя чужестранцы, шо и близко не подходи... У Керчи и мы, и наши дети учились у техникуме, у Керчи много таманцев переженилось, у Керчи могилы родичей остались... И вообще: яка ж та Керчь — Украина? У них там чисто русска мова, а мы тут балакаем. Мы — казаки, а воны — незнамо хто. Ну не в этом, конечно, дело! Нельзя так с народом поступать. Растянули силой у разные стороны, и чтоб никаких точек соприкосновения... А Тамань — ни там, и ни здесь. Россия не хочет о Тамани заботиться. У нас даже телевидение российское не показывает. С Новым годом у телевизоре тольки от Кучмы булы поздравления".
       И — совсем хмуро и гневно: "До чёго дошло! Слово "люблю" из телевизора не услышишь. Всё только "кохану" да "кохану"!"
       Тут уже мне изменяет выдержка. По маме я украинка. И эта половинка моей крови бунтует: "Ну и что такого плохого в слове "кохану"? Само слово ни в чем не виновато!"
       Насупились казаки. Читаю замешательство на их лицах. Но собираются быстро силами и выдают против "кохану" совершенно убийственный аргумент: "Ты — чё? Не знаешь, шо хохлы у нас косу украли? Ну да, косу Тузлу!"
       КОСА Тузла — самая юго-западная часть России. И — самая западная оконечность Таманского полуострова и Кубани.
       "Ты шо не понимаешь: тот, хто владеет косой, — владеет проливом. Англичане, кажуть, по сей день контролируют Гибралтар, вход и выход из Средиземного моря в Атлантику".
       На косу Тузла ступила нога первого запорожца, направляющегося на житие в дарованные Екатериной II земли. Здесь началась история заселения Кубани и история Кубанского казачьего войска.
       "Ты керческу селедку ела?" — пытают меня каленым железом таманцы. "Ну, ела". — "Понравилось?" — продолжается допрос с пристрастием. Я — как на духу: "Очень, очень! Моя бабушка говорила: и царь такого не ел..." Собеседники выдерживают риторическую паузу и торжествующе объявляют: "А тепереча больше николи эту селедку не попробуешь. Тольки твои хохлы и будут есть! Потому что именно коса Тузла — место нереста керченской селедки и хамсы, поняла?"
       Да, знаю, коса и пролив — это не только селедка и хамса, но и прочая хорошая рыба, тех же осетровых ловят все, кому не лень, а разводит только Россия. А еще коса и пролив — это порты, нефть, газ...
       И все-таки пытаюсь вразумить земляков и говорю строго: "Ну что ж теперь — воевать с Украиной из-за косы Тузла?" Они возмущаются: "Почему — воевать? Договариваться надо. Ну шоб нихто не був в убытку... Украина сама признает, шо у нее никаких документов в отношении косы Тузла нэма. Но из-за того, шо мы долго мовчали по этому поводу, ихние газеты стали выходить с заголовками: "Считавшийся потерянным для Украины остров в Керченском проливе способен приносить стране миллионы долларов". А нам шо — эти миллионы долларов не нужны, да? Украина требует, шоб уси иностранные суда, и российские у том числе, платили за проход по Керченскому проливу, и шоб вообще 70% Азовского моря було ихним. "Всеукраинские ведомости" прямо так и пишут: "Российские рыбаки должны покупать в Украине лицензии на вылов рыбы". И наших рыбаков теперь объявляют шпионами..."
       "А КОНТРАБАНДИСТЫ у вас есть?" — спрашиваю таманцев, чтобы как-то отвлечь их от косы Тузла. "А як же!" Но по выражению лица не поймешь — это они серьезно или шутят...
       "От слухай сюда... Поймали недавно пограничники браконьеров. И обнаружили у них аж семь тонн рыбы и триста килограммов черной икры. Штоб ты представляла масштаб содеянного, знай, шо наши огромные рыбколхозы у прошлом годе рыбы где-то всего по десять тонн сдали государству и ни одного килограмма черной икры! Хотя в прежние времена — прикинь! — рыбколхозы по две-три тонны черной икры сдавали и по сто пятьдесят тонн рыбы. Так вот: браконьеры те мощно работали — на катерах, на тралерах. Це тоби ни контрабандист Янко, один на один у бушующем море. Ну, такэ громкое дело завели по тем браконьерам... Затем усё на нет сошло. А намедни радио передает: поймали еще одного злоумышленника. И с чем — ты думаешь? С семью лещами и двумя чухоньками. И так важно и гневно радио сообщает: заведено уголовное дело. По двум чухонькам-то... А про дело с семью тоннами рыбы и тремя стами килограммами черной икры — молчок... Ну шо? Усё тоби понятно про современных Янко?"
       КАК И ЛЮБАЯ окраина, Тамань сегодня не витает над будничным миром, а пребывает в трудной повседневности. ("Прибедняться, сама знаешь, не любим, но должны признаться: жируют у нас единицы, а остальные бедствуют".)
       Случаются, конечно, радости. Например, в прошлом году газ на Тамань пришел. Но газ — удовольствие дорогое. Подключиться к трубе стоит 20 тысяч рублей. Поэтому из трех с половиной тысяч станичных домов газ есть пока только в ста пятидесяти. Уголь и дрова, впрочем, тоже дорогие. На зиму семье надо запастись пятью кубами дров и пятью тоннами угля: куб дров стоит 300 рублей, тонна угля — 800. А пенсия — 200-300 рублей, а средняя зарплата — 100-200 рублей. Цены же в магазинах и на рынках — московские и выше.
       Директор Таманского историко-археологического музея Александра Ивановна Афанасьева: "Мои сотрудники получают 110 руб. И денег этих не хватает даже на питание... Хорошо, за счет огорода живем... Господи, если б вы, в Москве, знали, в какое унижение сельская интеллигенция брошена... Свет каждый день по три раза отключают: утром, в обед и вечером. Ни почитать, ни телевизор посмотреть... Студенткой я могла на стипендию и томик Окуджавы купить, и стихи Есенина. А сейчас хорошая книга рублей триста стоит. И где я на эту книгу деньги возьму? А мне надо читать, по работе надо..." И — после паузы: "Без музея жизнь моя была бы совсем ничтожной и жалкой. Музей только и держит. Мы в музее историей живем, а о материальном уже давно забыли".
       ЛЕРМОНТОВ долго не мог найти в Тамани место для ночлега. "К которой избе не подъедем — занята. Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начал сердиться. "Веди меня куда-нибудь, разбойник! Хоть к черту, только к месту!" — закричал я. "Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию не понравится; там нечисто!"
       Чисто-нечисто, а очень романтично. Находись этот домик где-то в глубине Тамани, ну был бы одним из многих, друг к другу впритык притуленных. А так он — на самом берегу моря. Там, где обрыв спускается к морю. Между ним и морем, между ним и небом — ничего и никого...
       Как-то раз, еще в советские времена, я попала в Тамань на лермонтовские дни.
       Посреди станичной площади стояла кумачовая трибуна. Первый секретарь райкома партии читал по бумажке доклад. Что тот часовой, черноморский казак из "Тамани", он дико кричал в микрофон: "Великий русский поэт Лермонтов написал о нас: "Тамань — самый скверный городишка из приморских городов России..."
       Речь партейца была долгой и утомительной, но слово "скверный" он произносил с явным удовольствием, как если бы это было, к примеру, слово "замечательный", и я даже заподозрила, что первый секретарь не знает, что на самом деле слово "скверный" означает.
       Несколькими годами позже в краснодарском станционном буфете расскажут мне странную историю.
       "Однажды мы, писателя-кубанцы, в Тамани на лермонтовском празднике так наотмечались, что попадали замертво прямо в его домике, под лавками. Ночью я проснулся и не могу больше заснуть. Лежу с открытыми глазами. Вдруг тень промелькнула за окном. И кто-то тихо-тихо входит в хату. Нет, представляешь, ураган, буря, штормище, ну как всегда в эти дни на Тамани, а я посреди этого страшного шума отчетливо слышу чьи-то очень тихие шаги. И вижу: стоит в проеме, облокотившись о дверь. Бледно-желтое лицо. А глаза — уголь. И очень тяжелый взгляд. Ну как у Печорина. Я оробел, засуетился. Говорю: "Заходьте, Михаил Юрьевич, собака привязана". Он молчит. Что выражает это молчание — скромность или безразличие — не знаю. Хочу встать с полу и не могу. Голова с перепою трещит, язык не ворочается. Однако пытаюсь вести светскую беседу: разрешите представиться, я — такой-то, такой-то, член Союза писателей Кубани, написал сто двадцать пять книг, они называются... Он молчит. Я — уже чуть не плача: "Заходьте, Михаил Юрьевич, побалакаем..." А он так досадливо поморщился и рукой махнул: "Да что с вами разговаривать! Вы даже хату не там поставили!" И ушел".
       Хату действительно поставили не там. Однако не из злого умысла. Просто тот высокий мыс, на котором находилось подворье, где останавливался Лермонтов, обрушился в море. Для "хатки Лермонтова" нашли новое место, чуть восточнее прежнего.
       Лермонтовский музей в Тамани открылся 24 октября 1976 года. Хотя разговор о его создании начался еще в XIX веке. Но мы были бы не мы, если бы у нас века не уходили на разговоры...
       Создавала лермонтовский музей Майя Ивановна Лют.
       "Конечно, мне одной было бы не под силу... Этот музей всей станицей поднимали. Никогда не забуду: стучимся в калитку, выходит женщина в грязной юбке, извиняется за вид, говорит, что коровяком хату мазала; мы объясняем, в чем дело; она всплескивает руками, ой шо вы кажите, неужто це правда, шо у нас будэ лермонтовский музей?! заходьте, усё шо есть ценного и старинного, шо от бабок и прабабок мене досталось, усё у музей отдам, та шо нам для Лермонтова жалко чи шо?!. И так нас — не поверите — в каждом дворе встречали. И действительно, что могли — отдавали. Поэтому в лермонтовском музее всё таманское, подлинное, из тех — лермонтовских — времен".
       СТРАННАЯ вещь. Эти люди окраин, очень гордые и заносчивые люди, вовсе не обижаются, что он загородил их собою. ("Тамань? Где это? Ах, да, Лермонтов...")
       Он не жест прошлости, а "рубец тоски на сердце". Такая смешная "туманная родственность" получается.
       Приятель моего папы Иван Михайлович Нетёсов, когда мы уже совсем о другом толкуем, вдруг как запечалится: "А всё — через пьянки... Эта дуэль его..." Но, повздыхав и поохав, хорохорится: "Ну, если бы в наши молодые годы были бы разрешены дуэли, мы бы тоже друг друга перестреляли!"
       Правда, Лермонтова здесь часто путают с Печориным. И если вы захотите узнать, реакцию таманских женщин на Лермонтова-Печорина, то разновозрастные ундины все разом вдруг как заблестят глазами, как затараторят: "Ой, вин, кажуть, дюже хорош собою був. Ну такий видный мужчинка...".
       Однако то, что Лермонтов-Печорин — знатный гость, столичная штучка, из самого Петербурга или Москвы, так это здесь всем по барабану. Статусы Тамань не волнуют.
       "А — шо Москва? шо — Москва? — говорила моя темрюкская бабушка Катя. — Так, на один фонарь больше!"
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera