Сюжеты

РУССКИЕ АНЕКДОТЫ

Этот материал вышел в № 14 от 24 Февраля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Несколько лет назад один замечательный профессор-филолог и, что удивительно в этом контексте, почти структуралист сказал мне: «Писателю необходим опыт провинциальной жизни». Не знаю откуда, но у коренного москвича Вячеслава Пьецуха он,...


       
       Несколько лет назад один замечательный профессор-филолог и, что удивительно в этом контексте, почти структуралист сказал мне: «Писателю необходим опыт провинциальной жизни».
       Не знаю откуда, но у коренного москвича Вячеслава Пьецуха он, этот фантастический опыт, есть. Что видно невооруженным или вооруженным по необходимости, для чтения текстов, глазом.
       Хотя Пьецуха — просто в силу возраста, наверное — часто записывают в постмодернисты, его корни можно поискать и в деревенской прозе (только с обязательной поправкой на слова Горького об идиотизме деревенской жизни), и в некоторых рассказах Зощенко (должны же были появиться у великого писателя ученики).
       А, может быть, и корни, и объяснения многого следует искать в одном месте: в Alma-mater Славы — пединституте им. Ленина. Странное это было заведение — не знаю, как учителей, а вот хороших писателей и бардов оно выпускало неукоснительно. Назову только Юрия Коваля и Юлия Кима...
       Сегодня мы публикуем новые короткие рассказы Пьецуха «Русские анекдоты». Еще больше его «анекдотов» вы сможете прочитать в седьмом номере «Знамени».
       А вообще он регулярно печатается в толстых журналах, неоднократно был их лауреатом, выпустил дюжину книг в России (первую — в 1983 году) и столько же на Западе.
       Но сегодня Пьецух снова дебютирует. На страницах «Новой газеты».

       
       Чета Скородумовых справляла золотую свадьбу в банкетном зале ресторана «Речной вокзал». Гости чинно расселись за столами, поставленными буквой «твердо», и, как это всегда бывает до первой стопки, некоторое время разговаривали полушепотом, глядели стеклянно и производили механические движения, точно внутри каждого имелся стальной каркас.
       Первое слово попросили произнести старика Плотвичкина, златоуста, бывшего бригадира наладчиков на шелкопрядильной фабрике «Красный мак». Старик Плотвичкин, как полагается, поломался немного, потом поднялся со своего стула и завел речь:
       — Вот некоторые лица, наверное, думают, что дотянуть до золотого юбилея — это раз плюнуть. А я вам так скажу, дорогие товарищи и товарки: чудно€, что у нас люди до пенсии доживают, что они уходят с производства еще на своих ногах! Потому что наша жизнь — это сплошной вредный цех, вроде красильного, только что молока бесплатного не дают. Кто в этом виноват — всеобъемлющего мнения пока нет, но точно известно, что внешний враг не дремлет и от века вредит нам на все лады. Ну словно медом в России намазано для всяких иноземцев, и они постоянно лезут к нам хозяйничать и вредить!
       Вот, спрашивается, зачем пошел на нас войной император Наполеон? А хрен его знает зачем — в худшем случае сдуру, в лучшем случае низачем. Тем не менее полумиллионную армию собрал человек, до четырехсот единиц артиллерии приволок и в результате разорил четыре губернии и к чертовой матери сжег Москву! Правда, мы тоже хороши: оборону доверили немцу Пфулю, зачем-то построили Дрисский лагерь, происками иноземцев раздробили армию на три части, и, конечно, первое время французы давили нас, как котят. Я так думаю, дорогие товарищи и товарки: если бы не русская зима, сидели бы под лягушатниками до самого Великого Октября!
       Нашей зимой я тем не менее недоволен. Ну куда, к черту: семь месяцев в году знай сиди на печи, валенок не напасешься, помидоры вызревают не каждый год. Это же надо было поселиться в таком климате, где помидоры вызревают не каждый год! Нет, прямо зло берет: существовали себе славяне под южным небом, на тучных черноземах, вдруг заявляется иностранная династия Рюриковичей и переселяет нас чуть не за Полярный круг, тем самым обрекая на рискованное земледелие и семимесячное сидение на печи!
       Правда, не все зависит от капризов природы, кое-что зависит и от тебя. Если ты хочешь, чтобы у тебя регулярно вызревали помидоры, то первым делом грядку нужно по осени унавозить. После добавляешь в землю универсальное удобрение и рыхлишь хорошенько — но это уже весной. Тоже весной, что-нибудь в конце марта, занимаешься рассадой, предварительно закупив жизнестойкие семена. Тут главное дело — грунт. Берешь три части промытого песку, одну часть торфа, одну перегноя, перемешиваешь до однородного состояния, и тогда у тебя такая вырастет рассада, что будь спокоен за урожай...
       Кто-то крикнул из-за стола:
       — Вредное производство-то тут при чем?
       Голос был дерзкий, разгоряченный — это, по всей видимости, оттого, что гости замучились слушать Плотвичкина и давно уже налегали на водку, которая потихоньку разливалась и выпивалась под прикрытием рукава.
       — Вредное производство у нас при том, — продолжал Плотвичкин, — что наш народ какой-то отравленный, точно он купороса нанюхался и не ведает, что творит. Ну как же так: древняя культурная нация, самая многочисленная в Европе, а чужаки над нами изгаляются как хотят! Например, грузин и еврей десять лет грызлись за господство над русским народом, а мы глядели и хоть бы хны! Как известно, дорогие товарищи и товарки, в конце концов к власти пришел грузин. Поскольку он был величайший полководец всех времен и народов, немцы в сорок первом году давили нас, как котят. И в сорок втором году тоже давили, потому что Ставка сосредоточила основные силы на центральном направлении, а немцы ударили с юга, опрокинули два фронта, перерезали коммуникации и ко всему прочему посадили наше войско на лебеду.
       А после войны что вытворял этот праведник и титан?! Тут тебе и налог на яблони, и людоедские нормы выработки, и твердые поставки, и высылка за козу!.. Например, с каждого двора полагалось сдать в казну пятьдесят килограммов мяса и полторы шкуры в год, а где я, спрашивается, возьму эти полторы шкуры, если я сроду досыта не едал?! Если мы тогда изо дня в день поступали так: наберем возле чайной картофельных очисток, обмоем, провернем через мясорубку, поджарим на мазуте — и это у нас заместо хлеба к крапивным щам!
       Эх, дорогие товарищи и товарки: как вспомнишь старое-то житье-бытье, так горько сделается на душе, так горько, что нету слов!..
       — Горько! — завопил кто-то из приглашенных.
       — Горько! — подхватила свадьба на разные голоса.
       
       Это покажется невероятным, но в середине девяностых годов в колхозе «Путем Ильича» построили новый дом. Откуда взялись средства, никто не знал, и почему дом возводили турки — было непонятно, и вообще народ поначалу недоумевал: какое может быть жилищное строительство на селе, если уже который год нечем засевать пашню, если колхозникам вместо денег раз в три месяца выдают макаронные изделия и пшено...
       Впрочем, колхозники недолго мучились этими праздными вопросами, и про турок они забыли, и про источники финансирования, потому что в новом доме правление поселило полеводческое звено. Ведь у нас народ как рассуждает: пусть хоть засуха, но если она работает на благо простого труженика, а не начальства, то и засуху дай сюда. Тем более, что в колхозе «Путем Ильича» речь шла не о засухе, а о симпатичном двухэтажном доме с немыслимыми по крестьянским понятиям удобствами: газ, центральное отопление, канализация, телефон.
       В начале сентября переехало в новый дом полеводческое звено, и сразу стало понятно, как до€лжно белому человеку; ребята на радостях носились по квартирам как угорелые, женщин из кухонь было не выгнать, у мужиков возникло коммунальное чувство, и они построили у подъезда столик для домино. Вообще как-то разнежились мужики и за домино уже не материли начальство, а порой позволяли себе темы совсем уж отвлеченные, например, зачем у собаки хвост. Сидят они, положим, субботним вечером, рассматривают свои фишки с таким нер-вным вниманием, точно на них написано будущее, и тут кто-нибудь говорит:
       — Непонятно: зачем у собаки хвост? Зачем у коровы хвост — понятно, оводов отгонять. У лисы — следы заметать, у рыбы, чтобы плавать, а на хрена собаке-то сдался хвост?
       Но расслабляться им было рано, поскольку колхоз до такой степени обеднял, что правление перестало выдавать макаронные изделия и пшено. Это потому был смертельный удар по крестьянскому бюджету, что прежде подачку сбывали в районном центре и на вырученные деньги закупали спичек, соли, водки и табака. Не знаем, как в иных землях, а для русского человека остаться без водки, без табака — это остановка жизни и Страшный суд.
       Мужики-полеводы три дня за домино головы ломали, как существовать дальше, и в конце концов решили призаняться металлоломом, который в таком изобилии водился по неудобьям, что всего было не перетаскать. В начале октября они нашли в поле двадцать метров стальной трубы, выкорчевали ее и сдали в приемный пункт. Возвращаются они домой довольные и хмельные, а жены им говорят: дескать, правление нарочно поселило простых тружеников в этот архиерейский дом, дескать, и месяца не прошло, как вышел из строя водопровод. Делать было нечего: недели две мерзли и таскали воду ведрами из колодца, пока председатель Борис Петрович, видимо, испугавшись волнений, как-то не наладил подвоз воды.
       В начале ноября мужики срезали двести метров электрических проводов. Ясное дело: возвращаются восвояси довольные и хмельные, а новый дом встречает их черными окнами, страшными, как выколотые глаза.
       Один говорит:
       — Вот так всегда у нас — то без тепла, то без света.
       Другой говорит:
       — Прямо это какая-то мистика, а не жизнь!
       Но настоящая мистика была еще впереди. В начале декабря председатель Борис Петрович, вроде бы мужчина черноземного происхождения и степняк, вдруг эмигрировал в Израиль, где, по слухам, поступившим гораздо позже, нанялся в сторожа.
       Мужики толковали:
       — Теперь понятно, чья собака мясо съела. И ведь двенадцать лет нам головы морочил, за орловского выдавал себя, паразит!
       
       Во время второй губернаторской кампании по Ярославской области в самом Ярославле, в доме культуры «Шинник», выступал кандидат от правых социалистов по фамилии Коровяк. Это был лысоватый, приземистый господин в дорогом пиджаке, со вкрадчиво-хищной физиономией, какие бывают у дознавателей и собак, когда они собираются укусить. То ли он не владел богатствами русского языка, то ли ему речь такую написали, но слушать его было донельзя скучно и тяжело.
       Ответственный за пожарную безопасность Максим Стрелков послушал кандидата минут так десять и бочком, бочком стал пробираться вон. На ходу он по привычке прикрывал ладонью правую штанину, на которой имелось давнишнее, ничем не смываемое пятно.
       По пути к вестибюлю Максим заметил, что дверь дежурки на пол-ладони отворена. Он подошел, заглянул в зазор, и перед ним предстала такая сцена: за большим столом сидели четыре здоровяка, по всем вероятиям, телохранители кандидата, которые смотрели в потолок и пошевеливали губами, а на маленьком столике, где обычно стоял графин с водой, масляно чернели четыре укороченных калаша. Максим облокотился о косяк и стал наблюдать.
       Один здоровяк сказал:
       — Если это не геноцид, то, видимо, холокост.
       Другой здоровяк заметил:
       — Пятая буква — «и».
       — Вообще-то «холокост», — сказал третий, — это вульгаризованное «холеикос», по-древнегречески «всесожжение», вот вам и пятая буква «и».
       Четвертый заметил:
       — Маловероятно, чтобы в этой газете кто-нибудь владел древнегреческим языком.
       — Но тогда у нас не лезет «закон», если тут пятая буква «и».
       — А откуда взялся у нас закон?
       — Составная часть кантовского категорического императива...
       — Да, это, вернее всего, «закон».
       — Интересно, скоро этот идиот закончит свое представление? Или мы опять без обеда, как в прошлый раз?..
       — Он только-только на записки начал отвечать.
       — Значит, без обеда, как в прошлый раз.
       — Ладно, поехали дальше... Любовь, воспетая поэтессой Сафо, из восьми букв, четвертая буква — «б».
       — Трибадия.
       — Подошло!..
       — Растение, приспособленное к жизни в засушливых условиях?..
       Все четверо подняли глаза к потолку и зашевелили губами, как бывает, когда семейно читается «Отче наш». Максим Стрелков не выдержал и подсказал телохранителям:
       — Ксерофит.
       Один из здоровяков мельком посмотрел на него, потом в газету и, вздохнув, сообщил товарищам:
       — Подошло...
       
       Такая сценка...
       Московское утро в начале мая, погода стоит жизнеутверждающая, птицы щебечут, старушки выгуливают собак, народ помоложе торопится на работу, а у мусорного контейнера притулился мужик в очках. Стоит он с книжкой в руках и читает, аккуратно перелистывая страницы, которые уже успела тронуть мертвая желтизна. Он то вскинет брови в недоумении, то хорошо улыбнется, то тень мысли пробежит по его челу... Одним словом, человек так ушел в книгу, что мир перестал на время существовать.
       По всем приметам это так называемое лицо без определенного места жительства: физиономия у него серо-немытого цвета, у ног — две драные сумки, набитые черт те чем, очки у основания дужки перевязаны синей ниточкой, одежда настолько замызганная, точно этот мужик нарочно вывалялся в грязи. Так надо понимать, что он нацелился сделать обзор мусорным контейнерам в рассужденьи, чего бы поесть, наткнулся на выброшенные книги — и зачитался.
       ...Все-таки жесток человек. Не так интересна история падения этого босяка, сколько интересно: какая книга ему попалась?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera