Сюжеты

ДОВЕРЯТЬ НА ВОЙНЕ МОЖНО ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕКУ

Этот материал вышел в № 15 от 28 Февраля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ДОВЕРЯТЬ НА ВОЙНЕ МОЖНО ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕКУ Похоже, истории угодно дать нам Кавказ как испытание. Мы и не заметили, как перешли ту грань, за которой начался наш человеческий распад. А Кавказ? ...Еще тлеют очаги от наших бомб в Ингушетии,...


ДОВЕРЯТЬ НА ВОЙНЕ МОЖНО ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕКУ

       
       Похоже, истории угодно дать нам Кавказ как испытание. Мы и не заметили, как перешли ту грань, за которой начался наш человеческий распад.
       А Кавказ?
       ...Еще тлеют очаги от наших бомб в Ингушетии, Нагорном Карабахе, Южной Осетии, Кодорском ущелье.
       Еще не выплаканы слезы матерей, потерявших своих детей. Еще живы в памяти картины изгнания с родных земель тысяч скитальцев, но Кавказ странным образом поднимается, обнаруживая в людях способность восстанавливаться по законам прощения и покаяния, человечности и братства. По законам, которые нами то ли забыты, то ли утрачены

       
       Шатили
       Попасть на грузино-чеченскую границу российскому журналисту не просто. К октябрю истерия российских военных по поводу пособничества Грузии Чечне достигла предела.
       Веду переговоры в пресс-центре пограничного департамента. Через две минуты я вовсю обнимаюсь с начальником пресс-центра полковником Эдуардом Лукашвили. Моим старым боевым товарищем.
       Нас свела война в Южной Осетии в 1992 году. Мы ездили по разрушенным грузинским селам. Хорошо помню, как у села Мамисаантубани (Отцовский Уголок) встретился нам старик Сулико. Он попросил у нас спички. Сторожил село, которого не было. Он охранял свои руины. Каждое утро Сулико преодолевал десятки километров, чтобы встать у своего села и не сходить с места до глубокой ночи. Кто бы мог подумать тогда, что война только начинается...
       Эдуард знал, что врать я не буду. Мы отправляемся в дальний путь. Нас четверо: я, Вахтанг — инженер по коммуникациям, командир спецназа погранотряда Тариэл и шофер Заза. Совсем мальчик.
       Уже в машине обнаруживается водораздел между нами. Заза многого не понимает из того, над чем мы смеемся, чему радуемся, по поводу чего негодуем. Наша общность — Советский Союз — продолжает свою странную жизнь, обнаруживая восторг таких человеческих соединений, от которых першит в глотке. Мы знаем: радость льется именно оттого, что уже нет ни «старшего», ни «младшего» брата. Уже есть сознание освобожденности от единого центра, но еще нет той самой вражды, которая транслируется российскими военными. В этом зазоре между «уже» и «еще» проходит наше восхождение на Шатили.
       
       С первыми беженцами встречаемся у села Барисахо. Их перевозят микроавтобусами.
       Всегда казалось странным, что, отдыхая, беженцы не кучкуются. Это относится прежде всего к подросткам.
       Мальчик лет двенадцати располагается на каком-нибудь камне. Такое впечатление, что он застыл, образуя с камнем одно целое. Это страшно. Едешь, едешь — и вдруг такое изваяние... Остановишься: глаза моргают, чувствуется дыхание, но ребенок недвижим. Состояние, близкое к анабиозу.
       Разговорить такого мальчика невозможно. У него одно-единственное желание — уйти от всех. То ли в небытие, то ли в какое-то другое состояние. Опасно в юности пережить угрозу не состояться. Опасно!
       Только однажды в Шатили девочка по имени Замира сделала попытку выйти из своего замкнутого пространства. Она подошла и сказала:
       — Было страшно. И тогда, и сейчас.
       
       Мы въехали в Шатили. Первое, что я сделала, — рассмеялась. Я так много слышала и читала про это грузинское село, что думала — это какой-то бастион: и Шамиль Басаев с отрядом там восстанавливает свои силы, и Шпигуна там прячут, и колонны боевиков с оружием идут в Чечню...
       Шатили — это несколько домов, вжатых в скалу. И — всё!
       Когда поднимаешься к чеченским постам, по левую руку видишь почерневшие от времени срубы. В прошлые века сюда приходили умирать люди, заболевшие чумой. Тропинки в горы становятся шириной сантиметров двадцать пять. Начальник заставы сказал: «Я приглашаю сюда Путина с одним гранатометом. Пусть пройдется».
       
       Беженцы, прошедшие проверку и занесенные в особый журнал, сидели в ожидании транспорта. Плакали малые дети, кулаки сжимали мужчины.
       К вечеру похолодало. Беженцам придется под открытым небом провести ночь. Завидев мой фотоаппарат, молодые люди закрывают лицо руками. Да я и не осмелюсь щелкнуть.
       Мы уезжаем на погранзаставу. Но что-то останавливает меня, я возвращаюсь к беженской толпе. Там вовсю кипят страсти, вызванные моим вторжением: появление русской на грузинской территории — это как появление СУ-27 над Аргунским ущельем.
       Мне не терпелось выяснить: какие чеченцы идут через Шатили? Российские чеченцы или кистинцы — грузинские чеченцы? В изгнание идут люди или держат путь домой?
       Я впервые попала в Хевсуретию, которую знала по поэмам Важи Пшавелы и фильму моего друга Тенгиза Абуладзе «Мольба». Это непостижимо уму, но это так: жизнь шла по законам гениального кино. Нерасщепленность кинообраза и факта жизни мутила голову и сердце. Хотелось сорвать белое полотно экрана, но оно оказалось самой что ни на есть жизнью. Из настоящей плоти и крови. И смерти тоже.
       
       Один из мужчин резко развернул свои метрики, и я прочитала: Ахметский район, село Дуиси.
       Господи, прости! Сколько у меня друзей в Дуиси! Нугзар Дуишвили, его брат Нодар, сестра Тамара... Я не успеваю перечислить всех, как оказываюсь в объятиях того, кто меня чуть не растерзал минуту назад. Это все родственники Нугзара...
       Я что-то несу про болезнь почек Нугзара и успехи Тамары на ниве бизнеса... Все уже не имеет никакого значения: меня приняли в свой круг и требуют сделать снимки на память.
       Доверие на войне не обеспечивается ни пулями, ни словами. Оно обеспечивается единственной ценностью — человеком.
       Сколько раз я выходила из военной кутерьмы, когда моим спасителем оказывался человек, которого не было рядом, но он спасал меня одним тем, что я называла его имя.
       Эти невидимые глазу сцепления рук и сердец — одно из самых сильных моих впечатлений на войне.
       
       Однажды часов в десять вечера на заставу пришли чеченские пограничники. Их было двое. В тот день наши разбомбили Элистанжи.
       Увидев русских, они пустились во все тяжкие. Мои дурацкие аргументы: «Дагестан не хочет быть с Чечней» — парировали не менее сильными: «Если Россия хочет присоединить Чечню против ее воли, почему бы нам с Дагестаном не проделать то же самое?»
       Лампочка, висящая на проводке, качалась из стороны в сторону от наших воплей. Грузинские пограничники со страхом заглядывали в гостевую армейскую палатку, но вскоре все стихло.
       Я просто вспомнила Бамут. В октябре 1996 года комендант Ачхой-Мартана Хаджи-Мурат Башаев выписал мне пропуск на посещение Бамута. Пропуск под номером один. Это было первое посещение села жителями. Они не подходили к разрушенным домам. Они сидели у края дороги и смотрели на то, что было их домом. Только один человек бродил по двору своего дома. Я попросилась войти. Он потребовал, чтобы я шла только по его следам.
       — А как его звали? — перебил грузинский пограничник.
       — Балаутдин. Строитель. Тридцать лет работал на Алтае. Мой земляк.
       — И ты его знала? Ходила по его дому? Мы с ним работали на Алтае...
       Чеченский строитель Балаутдин, оказавшись общим другом, погасил все наши дурацкие страсти.
       Все, что нас разделяло, оказалось столь несущественным и неважным, что было так странно, почему мы это не поняли сразу...
       Как задержать эти моменты человеческих соединений?..
       
       Чеченские пограничники уходили в ночь. Инженер Вахтанг дал им американский фонарь. «Не печальтесь. Они кавказские люди. Если обещали вернуть, вернут».
       Ах вот оно что! Кавказский человек...
       Здесь, в горах Кавказа, это понятие звучит совсем не так, как на московских просторах. Как же мы живем с вывороченным сознанием...
       Кавказский человек — это тот, кто проявляет интерес к другому, иному, чем он сам. Кто всегда держит этого другого на периферии своего сознания: а вдруг понадобится помощь?
       Кавказское поведение — это острый ориентировочный рефлекс на опасность, которая может приключиться с другим. И первый шаг — помочь другому.

       
       Павлик Морозов
       Начальник погранзаставы Элизбар с утра заведен. Чеченские пограничники посоветовали ему убрать с поста русского Павлика Морозова, находящегося в грузинском погранотряде. «Русский вызывает протест у беженцев. Они бегут от русских, а тут в Грузии — здравствуйте, опять русские...» — так объясняли пограничники.
       — Нет, ты посмотри, он им мешает! — кипятится Элизбар. — Он их раздражает. Это мой русский! Куда хочу, туда и поставлю. Он мой русский. Если тебе мешает русский, иди к генералам и разбирайся, а это мой гость. И я — его охрана.
       Он еще долго не мог прийти в себя. Мы об этом редко вспоминаем — о гордости кавказцев. Но вспомнить мне пришлось совсем другое.
       
       На вопрос о возможности стоять нашим пограничникам в Шатили начальник одного из отделов пограничного департамента Ираклий Копадзе сказал:
       — Мы же не ставим вопрос о нашей заставе по реке Псоу. А могли бы, если следовать российской логике.
       ...Вот то, чего мы не в состоянии осознать: новая политическая ситуация на Кавказе. На границе с нами — не младший брат, а суверенное государство. Про наше военное участие в Абхазии никто не забыл.
       
       Пастух Тамази разжег костер. По ту и другую стороны заставы гуляют коровы-скалолазы. Над нами закружил вертолет.
       — Это Чхеидзе летит, главный пограничник, — сказал Тамази. Потом проследил за маршрутом и поправил себя: — Нет, это Ваха Арсанов летит.
       Здесь, у костра, произошла встреча с грозненским учителем русского языка и литературы Ахметом. Он шел выяснять возможность перехода для беременной жены и детей. Его квартал разбомбили.
       — Вот помяните мое слово. Нас всех перебьют, а Басаев останется жив. Они его не тронут. Знаете, чем объясняется его живучесть? Он работник российских спецслужб. Как России нужна война — у них Басаев наготове.
       Ахмет никогда не воевал. Сейчас готов к войне с Россией.
       — Неужели вам еще непонятно, что они воюют с чеченским народом, а не с бандитами!
       Еще дважды я увижу Ахмета. Он ходил как потерянный от заставы к заставе. В последний раз он остановился погреть озябшие руки. К разговору не был склонен.
       ...Пробежал еще один чеченец. Пограничники сказали: «Смотри, это жених».
       Чеченец в самом деле оказался женихом. Не успел жениться: началась бомбежка. Свадьбу на чужой территории не мыслит для себя. Невеста в свадебном наряде ждет жениха в чеченском доме.
       
       С раннего утра идут беженцы. Много детей. Три переправы через Аргун взорваны. Перейти Аргун — тяжелая задача. Случились жертвы. Пограничники к заставе переносят детей.
       Я — тут как тут со своей священной справедливостью.
       — А вы забыли, что чеченцы делали в Абхазии? Вы забыли Гагру и отряд Шамиля Басаева?
       Я видела, как пала Гагра. Молодой пограничник таращит на меня глаза:
       — Ты что? Совсем уже... Где Шамиль Басаев и где это дитё? Ты что? Не понимаешь?
       Мне это трудно понять, но я чувствую, что мне надо это понять.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera