Сюжеты

ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК: ИДУТ РЕПЕТИЦИИ

Этот материал вышел в № 15 от 28 Февраля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

«Играем... Шиллера!» Режиссер — Римас Туминас, сценограф — Адомас Яцовскис Вечный вздох мировой прелести: я отцветаю, я гасну, меня больше нет. Георгий Иванов «Распад атома» (1937) Вот — лучший эпиграф к «Марии Стюарт», пусть даже Шиллер...


       
       «Играем... Шиллера!» Режиссер — Римас Туминас, сценограф — Адомас Яцовскис
       
       Вечный вздох мировой прелести: я отцветаю, я гасну, меня больше нет.
       Георгий Иванов «Распад атома» (1937)

       
       Вот — лучший эпиграф к «Марии Стюарт», пусть даже Шиллер ее написал в 1800 году: Европа прощалась с прелестью XVIII столетия.
       Все как-то разом сняли парики. Оделись в отвратительное, темное суконное платье: простое до вульгарности, общее для всех сословий, — так называемый фрак. Все привыкли к ежедневному гаданию по газетам.
       Никто не ждал добра от наступающего железного века. Семь лет назад другая французская королева взошла на плаху. В ту самую зиму, когда Шиллер писал монологи Елизаветы Английской — молодой, не причастный к казнокрадству Директории генерал установил во Франции военную диктатуру. Это вселяло надежды.
       Шли первые, слабые спазмы Наполеоновских войн.
       ...Стальная, розовая от теней и сполохов закулисного прожектора исполинская труба висит над сценой «Современника» в новом спектакле.
       Она похожа, к примеру, на угловые башни тюрьмы Консьержери, откуда везли на казнь Марию-Антуанетту в октябре 1793 года.
       
       Репетировали небесное знамение.
       — «И наши дни — не будущие дни!» — пошло, закачалось сразу после этих слов!
       — Ведра или труба?
       Два железных ведра грубой снарядной сварки, торпедного калибра висят на цепях в темной глубине сцены, над головами. «Труба», склепанная из лоскутов стали, похожа на... см. выше.
       Еще она похожа на орудийную башню линкора. На шеффилдскую — магнитогорскую домну. На топку концлагеря. На печь с исполинской вытяжкой, в которую уйдут дымом рукописи, дагерротипы, жалованные грамоты, мишура из обихода побежденных: тех, кто списан мировой историей в расход.
       То бишь, как правило, в мировую культуру.
       Дрогнула во тьме дворцовая люстра с прорехами в хрустальных подвесках, с искривленным золотым обручем кринолина, с изломанными пальцами свеч. С родовым, неистребимым сходством — женщина в бальном наряде уходит во тьму залы...
       У этой женщины, в ее клети-камере, в ее 1587 году, только что был обыск. Взломали шкаф и забрали письма. Изъяли как вещественное доказательство последние драгоценности — память о юности, Париже, Ронсаре, раннем вдовстве.
       Внешне она спокойна.
       ...не мишурою славен
       Сан королевский. Могут с нами низко
       Здесь поступать — унизить нас не могут.
       Я в Англии ко многому привыкла,
       Снесу и это.
       Читатель русского перевода «Марии Стюарт» ошеломлен второй свежестью своих аналогий. Читатель горюче-спекулятивно думает, например, об Ахматовой в предвоенном Ленинграде. О голых стенах, обысках, письмах, изъятых из шкафов, о пропуске в Фонтанный дом с казенной записью «жилец» в графе «профессия», о диких перекличках по тексту:
       И лютню отобрали у нее.
       Чтобы распутных песен здесь не пела.
       Далее — обо всей изведенной в 1920-х — 1930-х гг. породе человеческой, о женщинах, похожих на дворцовые люстры в бедственном положении, об их прелести, гордости, легкомыслии, достоинстве и беде, грехах сословия и неистребимом праве на «эту страну». Праве, безумном и бесплотном перед реальной силой «новых людей»...
       Господи, думает читатель русского перевода: знаменитый мхатовский спектакль 1957 года должен был бить тогдашнего зрителя по нервам, как панихида по десяткам тысяч.
       ...Репетировали третий акт. По помосту лунатически шла высокая, рыжеволосая женщина в сером шелковом плаще. Точеная — вся: от талии до запястья, от узкой ленты на щиколотке до манжеты, разлетевшейся белым веером, от дымчатой кисейной оборки юбок до розовых ногтей.
       Помост вел в пропасть. В ладони пленной шотландской королевы плыла разоренная люстра: Марию Стюарт любили, как известно, искренне. Вещи помогали ей. Люстра ластилась к королеве как ручной, механический, тонкой работы золотой павлин. Вытянувшись всем телом, как очень красивая удавленница, женщина спускалась на люстре вниз.
       — Ах, леди, все бы вам летать, как птица! — говорила верная Кормилица. Мировая прелесть отвечала ей блаженной улыбкой — шейка набок, белые пальцы сводит судорога. Казарменная, ежиком стрижка под локонами парика.
       Она больна, Мария Стюарт Елены Яковлевой. Она именно такова, какой (не в романтической трагедии, в действительности) бывает беспечная мировая прелесть после двадцати лет заточения, одичания, страха, нищеты, непосильного осознания неотменимой несправедливости: цари в стране закон и старинное, рассудительно-уютное право — ей, Марии, а не Елизавете короля, следовало бы править страной.
       Легкомысленная, доверчивая, сообразуясь с отмененным кодексом чести и великодушия, — она сама пришла к Елизавете в плен. Сама виновата.
       Она жеманно и возвышенно говорит с облаками, плывущими на юго-запад, плачет от умиления, дрожит, бьется, скребет ногтями солому и землю.
       Шиллер — без корсетов и париков. Театром ощутимо сокращена пьеса, точно пересказана по памяти после многолетнего заточения.
       Шиллер с землей, соломой, водой, булыжником и песком в списке реквизита. С мускульными схватками, корчами елизаветинских лордов: пластику актерам «Современника» в спектакле ставил класс Геннадия Абрамова. Одна точная судорога, один кульбит по сцене «двести лет спустя» заменяют тридцать — сорок строк благородного и обветшалого белого стиха эпохи романтизма.
       Шиллер — «после Освенцима». После здешнего, нашего ХХ века.
       Шиллер — в репетициях, в притемненном и пустом зале, где суровым холстом накрыты ряды кресел. Все движется, распадаясь на цепочку двухминутных хэппеннингов, на выстроенные инсталляции немых сцен.
        Например, такие материалы — копна соломы, подкрашенная стриженая овечья шкура, боковой свет из кулис, белая рубаха тонкого полотна, Марина Неёлова в роли Елизаветы Английской...
       В «Современнике» на последнюю неделю февраля отменены спектакли: «Марию Стюарт» репетируют с одиннадцати часов утра до девяти вечера.
       И от сцены к сцене — растет, прорывается нервная сила двух королев: Марины Неёловой и Елены Яковлевой. Эта сила создает действо, зажигает сумрачный свет на сцене, нервной энергией раскачивает колокола ведер, движет исполинскую стальную трубу.
       Продолжали репетировать третий акт. Единственная встреча двух королев: Железная Леди в полумужском костюме, в сапожках, пощелкивая невидимым хлыстом, содрогаясь от страха, ревности и обиды, звонко и жестко повторяет:
       Народ меня чрезмерно обожает.
       ...Так чтут богов, чтить смертных так нельзя.
       Рыжеволосая красавица лежит у ног Елизаветы разбитой фарфоровой куклой.
       Народ? Зритель знает: слепо, страшно мыча, за Елизаветой следует в первых актах скрюченный Бастард двора (Дмитрий Жамойда). Полупаралитик жмется к ногам тяжелым камнем, глядит с обожанием, требует укрепить порядок в стране. Благополучие его и его потомков лежит на плечах Королевы-девственницы. Они дьявольски зависят друг от друга.
       Впрочем, оставим. Я пытаюсь описать только одну из множества сюжетных линий.
       Гибнущий Ренессанс молча плачет у ног Нового времени. Восемнадцатый век всходит на эшафот девятнадцатого. Серебряный век гибнет в безумии, дети его едут добровольцами на Магнитку, внуки — на целину.
       Правнуки, напрягаясь,
       ждут нового железного века.
       Да, леди Стюарт, некого прельщать!
       Мир поглощен заботами другими.
       Говорит великая королева сопернице и жертве, за которую все-таки будут биться рассеянные во времени и пространстве искатели Божьего суда: Шиллер, Пастернак, Бродский.
       Так, я ублюдок, говоришь? Пусть так,
       Покуда ты еще живешь и дышишь.
       Сомнения в правах моих исчезнут
       В тот самый миг, когда исчезнешь ты!
       Когда у бриттов выбора не станет,
       Законной буду я в любых глазах!
       Так, в четвертом акте облачившись в широчайший, парадный, расшитый жемчугом наряд на метровых фижмах, напялив безумный, рыжий паричок с буклями, встав на акробатические не то ортопедические стальные перши, рыдая, хохоча, Елизавета Английская пишет на весу приказ о казни Марии.
       В воздухе еще висят слова седого Хранителя печати, применимые к любым временам. К любому ожиданию железного века:
       Явись народу, только совершишь
       Кровавое деянье — и увидишь
       Не радостно гудящую толпу:
       Другой народ и Англию другую...
       Премьера в «Современнике» — первого марта.
       На репетициях пятого акта я не была.
       И не при мне шотландская королева взошла на плаху.
       
       Восприятие рецензента «Новой газеты» крайне субъективно. В номере 8 (Д) — читайте монолог Римаса Туминаса о его шиллеровском спектакле.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera