Сюжеты

Сергей СТАНКЕВИЧ: ВСЕ СИЛЫ УШЛИ НА ДЕЛЕНИЕ. И ОТНИМАНИЕ

Этот материал вышел в № 17 от 06 Марта 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ВСЕ СИЛЫ УШЛИ НА ДЕЛЕНИЕ. И ОТНИМАНИЕ Сергей Станкевич. Для тех, кто еще не забыл прямые трансляции первых съездов народных депутатов десятилетней давности, его имя стояло и стоит наравне с именами Ельцина, Собчака, Сахарова. И из своей...


ВСЕ СИЛЫ УШЛИ НА ДЕЛЕНИЕ. И ОТНИМАНИЕ
       
       Сергей Станкевич. Для тех, кто еще не забыл прямые трансляции первых съездов народных депутатов десятилетней давности, его имя стояло и стоит наравне с именами Ельцина, Собчака, Сахарова.
       И из своей вынужденной четырехлетней эмиграции Станкевичу довелось вернуться не просто так, а на похороны Собчака. Проведя в России всего 6 дней, он снова улетел в Варшаву

       
       — Сергей Борисович, означает ли ваш внезапный приезд то, что вы возвращаетесь?
       — Я не планировал этот приезд. Он произошел по весьма печальному поводу. Вместе с семьей мы прожили в Польше несколько лет, и я не могу просто так подхватить чемоданы и уехать. В Варшаве у меня небольшая коммерческая фирма, обязательства, планы. Сейчас я возвращаюсь, чтобы все обдумать и спланировать нормальное возвращение.
       — Вы уезжали не по собственному желанию, а из-за уголовного преследования, которое считаете преследованием политическим. Не было ли опасений, что по приезде могут продолжиться неприятные для вас события?
       — Конечно, я не был уверен в исходе поездки. Мы периодически созванивались с Собчаком, когда он жил в Париже. И, собираясь возвращаться, он сказал: «Подожди еще немного. Я поеду, осмотрюсь, а ты будешь следующий». Вот я и следующий...
       — Формальных сложностей ваше возвращение не вызвало? Купили билет и полетели?
       — У меня не было российского паспорта. В посольстве мне предложили справку, которая давала возможность въехать один раз в один конец, а дальше — разбирайтесь сами. И когда, решив ехать таким образом, я пришел за справкой, меня встретил консул, был сама вежливость и сказал, что принято решение выдать мне паспорт гражданина РФ. Понятно: прошла команда сверху. Насколько мне известно, в ходе подготовки и участия Путина в траурных меро-
       приятиях Людмила Нарусова сказала, что я не могу приехать, и вопрос этот был моментально решен.
       — «Барин приказал!»?
       — В России в этом смысле времена не меняются.
       — За 4 года вынужденной эмиграции у вас была какая-нибудь мечта — вот приеду в Россию — и сразу... Куда-то пойду, кого-то увижу, что-то съем?
       — Пожалуй, нет. Польша рядом, кухни наши похожи, и водку там так же любят. Конкретных планов не было. Но я слышал, как изменилась Москва, и страстно хотел побродить по городу. Москва выглядит вполне европейской столицей. Но, что сразу бросилось в глаза, — это ожесточение в отношениях людей. Это больше касается бизнеса, но захватило и политику — те же наезды, захваты, раздел добычи. Российская политика за эти годы окончательно стала калькой с воровской экономики.
       — Хотите сказать, в ваше время этого не было?
       — В 93-м году на моих глазах начинался раздел добычи, но он носил еще штучный характер и не принял такого обвального характера. При этом еще было что делить. А повальная война без правил пошла после 96-го года.
       — Что, на ваш взгляд, стало отмашкой к этой игре без правил?
       — Приватизация. Колоссальная собственность перемещалась из рук государства в частные руки, что и вызвало обострение борьбы между теми, кто хотел стать собственником. Этот процесс надо было контролировать более полно и эффективно, нежели это были способны делать тогда наши чиновники. Если в 93-м началась великая отечественная война за собственность, то в 96-м произошло сращивание денег и власти. В период выборов был заключен союз между большими деньгами и большой властью, и дальше они шли уже рука об руку. И возникла новая трактовка марксистского закона — деньги рождают власть, а власть рождает еще большие деньги. По этому закону с тех пор и стала жить Россия.
        — Нынешние выборы что-то меняют в этом законе?
       — Сейчас момент во многом напоминает ситуацию начала 90-х, когда у России тоже был лидер с колоссальным потенциалом поддержки. Но десятилетие реформ в нашей стране было растрачено впустую. Сегодня последний шанс. Положение Путина даже отличается в выгодную сторону от положения Ельцина. У него нет собственной политической истории, меньше прошлых обязательств, свободнее руки — может выбрать движение вправо, может — влево, может — в полудиктаторском стиле, может — в режиме управляемой демократии. Как историк могу сказать, что подобная ситуация возникает крайне редко. И как Путин распорядится этой уникальной исторической возможностью, это главный вопрос.
       — Выбор Путина в качестве преемника вас удивил?
       — Удивил. Но, размышляя над тем, что же стало главным в этом выборе, я пришел к выводу, что в условиях цейтнота главным для Ельцина стал тот факт, что Путин по натуре не предатель. Возможно, Борис Николаевич посчитал это главным. Тем более что сам он этим качеством не обладал.
       — Вы сказали об огромном потенциале народного доверия к Ельцину и к той новой власти, которая рождалась десять лет назад. И во что это доверие в итоге превратилось...
       — Ни одна революция не использует всех возможностей. Сравнивая Россию со странами Восточной Европы, можно сказать, что мы наделали больше ошибок. Главное достижение в том, что переброс на новый цивилизационный путь состоялся. Но могло быть гораздо меньше издержек. Фактически мы не решили центральных экономических задач, которые стоят перед любой революцией. В экономике не возник эффективный собственник. В Центральной или Восточной Европе немыслимо отдать на каком-то псевдоаукционе огромный завод человеку, который им два года поиграет и бросит, увлекшись чем-то другим. Немыслимо, исходя из высших либеральных ценностей!
       — Что сделало возможным подобное в России? Почему у них немыслимо, а у нас мыслимо?
       — Российские реформаторы в определенный момент стали заложниками лидера. В момент атаки на систему он был бесценен, но, когда пришла пора заниматься практическим реформаторством, Ельцину это стало скучно, он не хотел и не мог думать. Собственных представлений о том, как и по какому пути реформировать Россию, у него не было. И он занялся тем, чем всегда занимались номенклатурные вожди России — игрой в человеческие шахматы. И это делалось в тот момент, когда в реформаторском прорыве должна была отчетливо проявляться государственная воля. Например, уже в начале 90-х мы могли списать все долги бывшего СССР в обмен на вывод войск из Европы и признание новых государств. Все! Представьте, огромная масса долгов не висела бы над нашими финансами, что, может быть, избавило бы страну и от пирамиды ГКО. Ельцин обязан был тогда лично говорить об этом с западными лидерами. Миттеран, чувствуя определенную вину за то, что когда-то резко отзывался о Ельцине, даже предлагал свою помощь. Но все это было не использовано. Масса возникавших тогда шансов была потеряна. Россия должна была дожить до конца эпохи Ельцина, чтобы получить право на новый старт.
       — Думаете, мы уже дожили до конца этой эпохи?
       — Чего точно не может сделать Путин — это продолжить эпоху Ельцина.
       — Но и у Путина вряд ли есть какие-то собственные представления о том, как реформировать Россию?
       — В этом смысле ситуация повторяется: колоссальная свобода рук, огромный потенциал власти на старте и полное отсутствие собственных представлений о том, как реформировать Россию. Но возможности полного повторения нет. Второй раз нельзя пройти по этому порочному кругу — система не выдержит. Больше нет союзных ресурсов, которые можно было проесть в течение этих 10 лет, и запаса прочности нет.
       — Как дальше, на ваш взгляд, могут развиваться события?
       — Есть два пути. Один связан с так называемой мобилизационной формой. Это изоляция от внешнего мира, наведение порядка, возврат тотального вмешательства государства в экономику, ликвидация значительной степени прошлых свобод. И жесткий идейный контроль за прессой. Подобный путь способен привести нас к фатальным последствиям. Любая самоизоляция сегодня для России гибельна. Другой путь модернизации связан с открытостью для мира. Главный вызов Путину — это сумеет ли он вписать Россию в европейскую перспективу.
       — Вы не видите вины за вашими соратниками, начинавшими свои политические карьеры на борьбе с режимом, с привилегиями, а закончившими на скандалах с собственными квартирами, дачами, взятками за подписанные контракты. Десять лет назад демократам поверили. Теперь все чаще требуют с них, с вас ответа — что вы сделали с этой верой, на что ее растратили?
       — Я не хотел бы делать эту вину коллективной. Каждый делал свой выбор сам, основываясь на собственных понятиях о нравственности. Я не стал олигархом, хотя отчетливо понимал, что мог элементарно стать мультимиллионером. Это была реальная возможность, достаточно было подписать пару контрактов — в то время в Москву входили все крупнейшие западные фирмы.
       — Но те, кто пришел после вас, эту возможность, похоже, не упустили.
       — Каждый определялся по-своему.
       — У вас собственность в Москве осталась?
       — Нет, квартира и та не в собственности.
       — Вам некуда возвращаться?
       — Здесь есть и родственники, и друзья, так что куда вернуться, я найду. Гораздо важнее для меня сегодня решить вопрос — нужен ли я России в ее нынешнем виде, и если нужен, то в каком качестве. Не хотелось бы вернуться в качестве мемуариста, ностальгически рефлексирующего по поводу первой волны демократических реформ. В этой поездке для меня было важным понять, что произошло за четыре года моего отсутствия.
       — Что в этом новом ощущении стало для вас главной неожиданностью?
       — Теоретически я понимал из-за границы, что политика здесь стала борьбой полумафиозных кланов. Но как это сказалось на людях и их взаимоотношениях, почувствовал только здесь. Один только эпизод — российский политический класс приехал прощаться с Собчаком. Сотни людей, составляющих цвет российской политики, стоят у гроба и... решают свои вопросы. Многие и приехали на похороны, зная, что там будет много нужных людей, больших начальников, с которыми можно переговорить по своим проблемам.
       — На похоронах Сахарова такое было невозможно?
       — Совершенно немыслимо! Как немыслимо было себе представить, что всего через десять лет подобное станет возможным. Я нес гроб с телом Андрея Дмитриевича часть пути до кладбища и помню, как это было. А здесь страшное зрелище — люди стоят у свежевырытой могилы в Александро-Невской лавре, рядом с могилой Старовойтовой, ждут, когда гроб опустят в могилу, и... идет плывущий перезвон мобильных телефонов. Такие детали говорят о нынешней России больше, чем десяток встреч.
       — В подобную Россию, наверное, не слишком хочется возвращаться?
       — А другой России сейчас нет.
       — Сергей Борисович, о чем в эмиграции человек думает?
       — У меня не было классических атрибутов эмигранщины с пьяными слезами в кабаках. И мне, и семье надо было как-то жить. Была небольшая сумма на первое время, а дальше надо было зарабатывать, кормить семью. Какое-то время помогали друзья. Потом я и еще трое моих партнеров-поляков, вложив по тысяче долларов, создали свою небольшую фирму, которая занимается агробизнесом, торгует с Россией и соседними странами. Это был эксперимент на себе, показавший отличие результатов реформ у нас и в Польше. В России совершенно новому человеку выжить за счет своей небольшой фирмы было бы невозможно. Там же свыше 62% внутреннего продукта производят малые и средние фирмы. Нет рэкета, душащих налогов и неработающих законов.
       — Может, главная беда реформаторов вашей волны именно в том, что вы не дали шанса малому бизнесу?
       — Это трудно назвать ошибкой. За глобальностью задач этого просто не заметили, не придали значения. Я на собственном примере понял, что малый и средний бизнес — это то, что позволило Восточной Европе совершить рывок вперед. Модель реформирования, найденная нашими недавними собратьями по несчастью, может и должна быть использована сегодня нами. Главный вызов для Путина сегодня — это необходимость немедленно дать возможность легально зарабатывать не узкому кругу миллиарды долларов, а по нескольку тысяч, но огромному числу людей. Когда я говорю об этом с российскими политиками, они тут же начинают перечислять отличия наших стран — размеры, моно— или полиэтничность... Но это позиция внешнего наблюдателя. Прожив несколько лет там, я каждый день видел множество подобий по системообразующим чертам.
       — Значит, те, кто в конце 80-х пришел к власти в бывших соцстранах, выполнили свою реформаторскую работу лучше, чем те, кто стал тогда у руля в России?
       — В их распоряжении оказалось намного меньше того, что можно было поделить. И они были вынуждены сосредоточиться на реформаторстве, а не на дележе добычи.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera