Сюжеты

Сергей СТАНКЕВИЧ: ВСЕ СИЛЫ УШЛИ НА ДЕЛЕНИЕ. И ОТНИМАНИЕ

Этот материал вышел в № 17 от 06 Марта 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ВСЕ СИЛЫ УШЛИ НА ДЕЛЕНИЕ. И ОТНИМАНИЕ Сергей Станкевич. Для тех, кто еще не забыл прямые трансляции первых съездов народных депутатов десятилетней давности, его имя стояло и стоит наравне с именами Ельцина, Собчака, Сахарова. И из своей...


ВСЕ СИЛЫ УШЛИ НА ДЕЛЕНИЕ. И ОТНИМАНИЕ
       
       Сергей Станкевич. Для тех, кто еще не забыл прямые трансляции первых съездов народных депутатов десятилетней давности, его имя стояло и стоит наравне с именами Ельцина, Собчака, Сахарова.
       И из своей вынужденной четырехлетней эмиграции Станкевичу довелось вернуться не просто так, а на похороны Собчака. Проведя в России всего 6 дней, он снова улетел в Варшаву

       
       — Сергей Борисович, означает ли ваш внезапный приезд то, что вы возвращаетесь?
       — Я не планировал этот приезд. Он произошел по весьма печальному поводу. Вместе с семьей мы прожили в Польше несколько лет, и я не могу просто так подхватить чемоданы и уехать. В Варшаве у меня небольшая коммерческая фирма, обязательства, планы. Сейчас я возвращаюсь, чтобы все обдумать и спланировать нормальное возвращение.
       — Вы уезжали не по собственному желанию, а из-за уголовного преследования, которое считаете преследованием политическим. Не было ли опасений, что по приезде могут продолжиться неприятные для вас события?
       — Конечно, я не был уверен в исходе поездки. Мы периодически созванивались с Собчаком, когда он жил в Париже. И, собираясь возвращаться, он сказал: «Подожди еще немного. Я поеду, осмотрюсь, а ты будешь следующий». Вот я и следующий...
       — Формальных сложностей ваше возвращение не вызвало? Купили билет и полетели?
       — У меня не было российского паспорта. В посольстве мне предложили справку, которая давала возможность въехать один раз в один конец, а дальше — разбирайтесь сами. И когда, решив ехать таким образом, я пришел за справкой, меня встретил консул, был сама вежливость и сказал, что принято решение выдать мне паспорт гражданина РФ. Понятно: прошла команда сверху. Насколько мне известно, в ходе подготовки и участия Путина в траурных меро-
       приятиях Людмила Нарусова сказала, что я не могу приехать, и вопрос этот был моментально решен.
       — «Барин приказал!»?
       — В России в этом смысле времена не меняются.
       — За 4 года вынужденной эмиграции у вас была какая-нибудь мечта — вот приеду в Россию — и сразу... Куда-то пойду, кого-то увижу, что-то съем?
       — Пожалуй, нет. Польша рядом, кухни наши похожи, и водку там так же любят. Конкретных планов не было. Но я слышал, как изменилась Москва, и страстно хотел побродить по городу. Москва выглядит вполне европейской столицей. Но, что сразу бросилось в глаза, — это ожесточение в отношениях людей. Это больше касается бизнеса, но захватило и политику — те же наезды, захваты, раздел добычи. Российская политика за эти годы окончательно стала калькой с воровской экономики.
       — Хотите сказать, в ваше время этого не было?
       — В 93-м году на моих глазах начинался раздел добычи, но он носил еще штучный характер и не принял такого обвального характера. При этом еще было что делить. А повальная война без правил пошла после 96-го года.
       — Что, на ваш взгляд, стало отмашкой к этой игре без правил?
       — Приватизация. Колоссальная собственность перемещалась из рук государства в частные руки, что и вызвало обострение борьбы между теми, кто хотел стать собственником. Этот процесс надо было контролировать более полно и эффективно, нежели это были способны делать тогда наши чиновники. Если в 93-м началась великая отечественная война за собственность, то в 96-м произошло сращивание денег и власти. В период выборов был заключен союз между большими деньгами и большой властью, и дальше они шли уже рука об руку. И возникла новая трактовка марксистского закона — деньги рождают власть, а власть рождает еще большие деньги. По этому закону с тех пор и стала жить Россия.
        — Нынешние выборы что-то меняют в этом законе?
       — Сейчас момент во многом напоминает ситуацию начала 90-х, когда у России тоже был лидер с колоссальным потенциалом поддержки. Но десятилетие реформ в нашей стране было растрачено впустую. Сегодня последний шанс. Положение Путина даже отличается в выгодную сторону от положения Ельцина. У него нет собственной политической истории, меньше прошлых обязательств, свободнее руки — может выбрать движение вправо, может — влево, может — в полудиктаторском стиле, может — в режиме управляемой демократии. Как историк могу сказать, что подобная ситуация возникает крайне редко. И как Путин распорядится этой уникальной исторической возможностью, это главный вопрос.
       — Выбор Путина в качестве преемника вас удивил?
       — Удивил. Но, размышляя над тем, что же стало главным в этом выборе, я пришел к выводу, что в условиях цейтнота главным для Ельцина стал тот факт, что Путин по натуре не предатель. Возможно, Борис Николаевич посчитал это главным. Тем более что сам он этим качеством не обладал.
       — Вы сказали об огромном потенциале народного доверия к Ельцину и к той новой власти, которая рождалась десять лет назад. И во что это доверие в итоге превратилось...
       — Ни одна революция не использует всех возможностей. Сравнивая Россию со странами Восточной Европы, можно сказать, что мы наделали больше ошибок. Главное достижение в том, что переброс на новый цивилизационный путь состоялся. Но могло быть гораздо меньше издержек. Фактически мы не решили центральных экономических задач, которые стоят перед любой революцией. В экономике не возник эффективный собственник. В Центральной или Восточной Европе немыслимо отдать на каком-то псевдоаукционе огромный завод человеку, который им два года поиграет и бросит, увлекшись чем-то другим. Немыслимо, исходя из высших либеральных ценностей!
       — Что сделало возможным подобное в России? Почему у них немыслимо, а у нас мыслимо?
       — Российские реформаторы в определенный момент стали заложниками лидера. В момент атаки на систему он был бесценен, но, когда пришла пора заниматься практическим реформаторством, Ельцину это стало скучно, он не хотел и не мог думать. Собственных представлений о том, как и по какому пути реформировать Россию, у него не было. И он занялся тем, чем всегда занимались номенклатурные вожди России — игрой в человеческие шахматы. И это делалось в тот момент, когда в реформаторском прорыве должна была отчетливо проявляться государственная воля. Например, уже в начале 90-х мы могли списать все долги бывшего СССР в обмен на вывод войск из Европы и признание новых государств. Все! Представьте, огромная масса долгов не висела бы над нашими финансами, что, может быть, избавило бы страну и от пирамиды ГКО. Ельцин обязан был тогда лично говорить об этом с западными лидерами. Миттеран, чувствуя определенную вину за то, что когда-то резко отзывался о Ельцине, даже предлагал свою помощь. Но все это было не использовано. Масса возникавших тогда шансов была потеряна. Россия должна была дожить до конца эпохи Ельцина, чтобы получить право на новый старт.
       — Думаете, мы уже дожили до конца этой эпохи?
       — Чего точно не может сделать Путин — это продолжить эпоху Ельцина.
       — Но и у Путина вряд ли есть какие-то собственные представления о том, как реформировать Россию?
       — В этом смысле ситуация повторяется: колоссальная свобода рук, огромный потенциал власти на старте и полное отсутствие собственных представлений о том, как реформировать Россию. Но возможности полного повторения нет. Второй раз нельзя пройти по этому порочному кругу — система не выдержит. Больше нет союзных ресурсов, которые можно было проесть в течение этих 10 лет, и запаса прочности нет.
       — Как дальше, на ваш взгляд, могут развиваться события?
       — Есть два пути. Один связан с так называемой мобилизационной формой. Это изоляция от внешнего мира, наведение порядка, возврат тотального вмешательства государства в экономику, ликвидация значительной степени прошлых свобод. И жесткий идейный контроль за прессой. Подобный путь способен привести нас к фатальным последствиям. Любая самоизоляция сегодня для России гибельна. Другой путь модернизации связан с открытостью для мира. Главный вызов Путину — это сумеет ли он вписать Россию в европейскую перспективу.
       — Вы не видите вины за вашими соратниками, начинавшими свои политические карьеры на борьбе с режимом, с привилегиями, а закончившими на скандалах с собственными квартирами, дачами, взятками за подписанные контракты. Десять лет назад демократам поверили. Теперь все чаще требуют с них, с вас ответа — что вы сделали с этой верой, на что ее растратили?
       — Я не хотел бы делать эту вину коллективной. Каждый делал свой выбор сам, основываясь на собственных понятиях о нравственности. Я не стал олигархом, хотя отчетливо понимал, что мог элементарно стать мультимиллионером. Это была реальная возможность, достаточно было подписать пару контрактов — в то время в Москву входили все крупнейшие западные фирмы.
       — Но те, кто пришел после вас, эту возможность, похоже, не упустили.
       — Каждый определялся по-своему.
       — У вас собственность в Москве осталась?
       — Нет, квартира и та не в собственности.
       — Вам некуда возвращаться?
       — Здесь есть и родственники, и друзья, так что куда вернуться, я найду. Гораздо важнее для меня сегодня решить вопрос — нужен ли я России в ее нынешнем виде, и если нужен, то в каком качестве. Не хотелось бы вернуться в качестве мемуариста, ностальгически рефлексирующего по поводу первой волны демократических реформ. В этой поездке для меня было важным понять, что произошло за четыре года моего отсутствия.
       — Что в этом новом ощущении стало для вас главной неожиданностью?
       — Теоретически я понимал из-за границы, что политика здесь стала борьбой полумафиозных кланов. Но как это сказалось на людях и их взаимоотношениях, почувствовал только здесь. Один только эпизод — российский политический класс приехал прощаться с Собчаком. Сотни людей, составляющих цвет российской политики, стоят у гроба и... решают свои вопросы. Многие и приехали на похороны, зная, что там будет много нужных людей, больших начальников, с которыми можно переговорить по своим проблемам.
       — На похоронах Сахарова такое было невозможно?
       — Совершенно немыслимо! Как немыслимо было себе представить, что всего через десять лет подобное станет возможным. Я нес гроб с телом Андрея Дмитриевича часть пути до кладбища и помню, как это было. А здесь страшное зрелище — люди стоят у свежевырытой могилы в Александро-Невской лавре, рядом с могилой Старовойтовой, ждут, когда гроб опустят в могилу, и... идет плывущий перезвон мобильных телефонов. Такие детали говорят о нынешней России больше, чем десяток встреч.
       — В подобную Россию, наверное, не слишком хочется возвращаться?
       — А другой России сейчас нет.
       — Сергей Борисович, о чем в эмиграции человек думает?
       — У меня не было классических атрибутов эмигранщины с пьяными слезами в кабаках. И мне, и семье надо было как-то жить. Была небольшая сумма на первое время, а дальше надо было зарабатывать, кормить семью. Какое-то время помогали друзья. Потом я и еще трое моих партнеров-поляков, вложив по тысяче долларов, создали свою небольшую фирму, которая занимается агробизнесом, торгует с Россией и соседними странами. Это был эксперимент на себе, показавший отличие результатов реформ у нас и в Польше. В России совершенно новому человеку выжить за счет своей небольшой фирмы было бы невозможно. Там же свыше 62% внутреннего продукта производят малые и средние фирмы. Нет рэкета, душащих налогов и неработающих законов.
       — Может, главная беда реформаторов вашей волны именно в том, что вы не дали шанса малому бизнесу?
       — Это трудно назвать ошибкой. За глобальностью задач этого просто не заметили, не придали значения. Я на собственном примере понял, что малый и средний бизнес — это то, что позволило Восточной Европе совершить рывок вперед. Модель реформирования, найденная нашими недавними собратьями по несчастью, может и должна быть использована сегодня нами. Главный вызов для Путина сегодня — это необходимость немедленно дать возможность легально зарабатывать не узкому кругу миллиарды долларов, а по нескольку тысяч, но огромному числу людей. Когда я говорю об этом с российскими политиками, они тут же начинают перечислять отличия наших стран — размеры, моно— или полиэтничность... Но это позиция внешнего наблюдателя. Прожив несколько лет там, я каждый день видел множество подобий по системообразующим чертам.
       — Значит, те, кто в конце 80-х пришел к власти в бывших соцстранах, выполнили свою реформаторскую работу лучше, чем те, кто стал тогда у руля в России?
       — В их распоряжении оказалось намного меньше того, что можно было поделить. И они были вынуждены сосредоточиться на реформаторстве, а не на дележе добычи.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera