Сюжеты

У БОЛИ ЕСТЬ ТЕЛЕФОННОЕ ПРАВО

Этот материал вышел в № 19 от 20 Марта 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Наш корреспондент поработал в составе бригады сельской «скорой» Прошлой зимой редактор отправил меня в самую глухомань, на сутки дежурства с деревенской «скорой помощью». Вернулся и понял: написать ничего не могу. Хотя начало текста даже...


Наш корреспондент поработал в составе бригады сельской «скорой»
       
       Прошлой зимой редактор отправил меня в самую глухомань, на сутки дежурства с деревенской «скорой помощью». Вернулся и понял: написать ничего не могу. Хотя начало текста даже как-то само собой родилось: «До города Ельня два часа добираться от Смоленска на электричке с хрупким пунктом назначения Фаянсовая. До Ельни — пятьсот с чем-то километров, а жителей — чуть больше двадцати тысяч. Всего один лифт — в здании городской больницы. И больница тоже одна. В больнице — служба «скорой помощи»: две бригады, два серых «уазика». Для маленького городка и всех прилегающих сел именно они — та самая 911»
       

  
       Все так. Но не было «во первых строках» этих чего-то самого главного. Самого личного. Того, без чего любой разговор о дежурстве с ельнинской «скорой» превращался в набор фактов и разрозненных фраз.
       «Машина «скорой помощи» встретит вас на вокзале», — сказала по телефону главная медсестра Лидия Васильевна Хохлова. Фраза, совершенно для нее естественная, показалась мне смешной...
       Машина «скорой помощи» доставила меня в неизвестность.
       — Вы кто? Зачем приехали? — суровый допрос учинял зам главного врача.
       — Дежурить со «скорой помощью»...
       Замглавного, молодой, крепкий парень недоверчиво поглядывал то на меня, то на журналистское удостоверение.
       — Ну что же, пойдемте...
       Пункт «скорой помощи» — три небольшие комнатки в правом крыле здания.
       
       Бригада врачей дежурит круглые сутки — с восьми утра и до прихода следующей бригады. Нынешняя только заступила. Водители, Ильинична (пожилая седоволосая женщина-диспетчер) и врачи глядят на меня так, словно приехали к ним в сельскую больницу из района с проверкой.
       Следует минутная пауза. «Нам повезло. Бригада будет усилена присутствием творческих коллективов из Москвы», — шутит Леша. Это — момент признания. Вместе с белым халатом мне выдаются права на сутки дежурства. С Лешей нам еще придется выталкивать забуксовавший в снегу «газик», но это будет в его выезд. Сейчас очередь Светы.
       — «Скорая помощь» слушает. Фамилия? Адрес? Выезжаем.
       — Поедете? — спрашивает Света. Со мной она, как и главврач, на вы. И, видимо, не знает, как обходиться со столичным журналистом. Неужели и впрямь брать с собой?
       Неужели.
       Садимся в машину. Едем в Коробец. По пути (а ехать километров двадцать) шофер Валентин, похожий на большого доброго мишку из детского мультика, рассказывает «разности». Все больше экономического характера. Вот-де стояло село, домов сто, а мошть, и двести, а теперь что? Колхоз развалился, дома заброшенные.
       — Это ладно. А вы-то как?
       Смеется.
       — Как все, так и мы. Света триста пятьдесят рублев получает — по три месяца ждать приходится.
       По дороге в «газик» вваливаются, напустив внутрь холода, тулупы, куртки, шерстяные платки — две молчаливые женщины, какой-то взъерошенный мужик. Оказалось, фельдшеры ездили в Ельню за лекарствами. Туда — на попутке. Обратно — «хорошо, что вам по пути». Автобусы здесь зимой не ходят, потому как дорогу никто не разгребает.
       Прошлой зимой «острую бабушку» тащили на салазках до увязшей в снегу машины километров пять-шесть.
       
       Село Коробец. Медпункт — в деревянном домике, похожем на магазин. Наш пациент стоит, чуть покачиваясь, в ушанке и ватнике, смотрит на нас ясными голубыми глазами и чему-то своему улыбается. Его палец перебинтован — по пьяни отрубил.
       Мне кажется, будто я смотрю старые хроники. Не верится, что нахожусь всего за триста километров от Москвы. По дороге обратно реальность происходящего начинает до меня постепенно доходить. Быть может, от проникающего холода, быть может, от того странного разговора, который завязался у Валентина с пострадавшим.
       — Куда кусок пальца дел? — спрашивает Валентин.
       — Да улетел куда-то, — говорит мужичок и машет рукой.
       — Слышь, улетел, говорит, — Валентин ухмыляется.
       — Да зачем он нужен? — спрашивает сам себя пострадавший. И тут же отвечает: — Все равно его обратно не приклеишь.
       — С пьяными вообще тяжело, — говорит Леша, накладывая мне на тарелку картошку. — Иной раз...
       — Такого иногда начудят, — отзывается Валентин. — Из Глинки (родное село того самого Глинки) как-то приехали на мотоцикле мужики с козой. Перепутали больницу с ветлечебницей. Сами пьяные, но все-таки козе догадались на рога шапку одеть — чтобы гаишники не остановили.
       — В одеяло завернули, шапку на рога и как будто человек... — вспоминает Леша.
       — Все не так, — перебивает Света. — Коза у них распорола себе брюхо. Все кишки наружу. Привезли и просят прооперировать. Главврач приходит, а у него прямо в коридоре козе брюхо зашивают.
       Думаете, экзотика? Нет — трудовые будни.
       Мы обедаем поздно — в три часа дня. Это единственное самое спокойное время. Вечером каждые пять минут тишины — несказанное благо. Выезд, другой, третий. Если у Бориса Годунова в глазах стояли кровавые мальчики, то у меня, простите журналистский цинизм, деревенские бабушки. Под конец дежурства начинаешь считать, что страдающих от различных болезней пенсионеров на этом свете куда больше, чем здоровых сорокалетних людей.
       — Собак, держите собак, — кричит Леша, по колено увязая в снегу. Вокруг него прыгают и хрипло лают лохматые деревенские бобики. — Боюсь я их. Иди ты вперед.
       «Господи, сколько их тут у вас?!» — негодует фельдшер. Хозяйка отзывает псов. Она уже стоит на пороге в шубе, с костылем и палкой для ходьбы. Даже с авоськой. Собралась в больницу.
       В избе грязно. Соседка помогает нашей пациентке сесть на покрытый пыльным пледом диван. Бабушке больно — ноги в синеватых отеках.
       — Где еще болит? — спрашивает Леша, ощупывая ступни.
       — Ой, болит, — стонет бабушка. — Везде болит. И спина. И шея. Везде крутит.
       Леша рвет пластиковую упаковку шприца. Бабушка в притворном ужасе закатывает глаза, поднимает вверх палец и многозначительно кивает соседке.
       — Ягодичку давайте, — говорит Леша. — Укольчик подействует — будет лучше. А ноги болят от того, что, наверное, ходили много. Таблеточки держать дома надо.
       — Да я же здесь управляющей была. Больше всех по району отходила. А на таблеточки у меня денег нет. А тут еще в больницу.
       Мысль о больнице уже приходила Леше в голову, но в нашей, Ельнинской, нет мест. Минута переговоров по телефону — и место найдено в Мутищинской сельской больнице.
       У ворот стоит и прядет ушами лошадь. Бабушку усаживают в розвальни. «Но», — кричит мужичонка. Лошадь рыхлит копытами снег. По проложенной санями колее возвращаемся к машине.
       — Васильевна, в пятницу тады загляну, — кричит напоследок соседка.
       Пятнадцать минут спустя мы выталкивали машину из снега. Казалось, что пятница не наступит никогда.
       
       В больнице меня усердно потчуют чаем и вареньем. А в голове только одна мысль — когда же отдыхать.
       Похоже, никогда.
       Новый год Леша встречал на вызове. В два часа ночи вместе с шофером Сашей поехали в село Лапино. Там мужик пил, гулял неделю, а потом ему «почему-то» с печенью плохо стало. По дороге машина застряла. Стали толкать. Сначала колеса швыряли снег. Потом полетела грязь. Заляпало и куртку, и белый халат до самых локтей.
       «Пошли в ближайшее село — за лошадью или за трактором. Село небольшое — домов пятнадцать всего. Фонарей нет. Все гуляют. Открывать боятся. Всю ночь ходили, колом от собак отбивались. Под утро выползли девять бабок и один дед — все население. Увидели, что действительно «скорая помощь», привели лошадь, вытащили. В два уехали из больницы, в двенадцать утра вернулись. Короче, весело встретили Новый год».
       Смеется. Встречать Новый год даже где-то в Богом забытой деревне — это для него обычная работа. И вот ведь что — романтикой-то это не назовешь... Поступком — тоже не получается... Здесь таких поступков — ежедневно по пять штук... Рутина, одним словом.
       
       Вечером, когда уже пришла другая бригада, меня кормили блинами и по-дружески предостерегали: «С этими — беда: диспетчер заколдованный. Меньше двадцати вызовов не бывает. Мы даже в церковь ходили, свечку ставили — не помогает».
       Накаркали... 28 вызовов за 24 часа. Примерно на дюжину больше обычного. У методиста детского сада плохо с сердцем. У ребенка в селе Лазинки высокая температура. Участковый милиционер сломал ногу, лежит на улице, стонет.
       Кажется, душа уже не в состоянии воспринимать чужих тебе людей, чужие болячки, чужие нервные срывы. Отводить в сторону глаза от человека, который напился и просит сделать укольчик, «чтоб помереть»?! Знать, что бабка, которую сегодня привезли из села Данино с инфарктом, умерла в реанимации...
       Впору сказать, что тяжело. Вот только некогда. В диспетчерской еще один вызов.
       
       Сейчас, когда вспоминаю все это, чуть передергивает. Почему не передергивало тогда?
       Усталость, быть может. Или юмор, без которого в «скорой» просто не выжить. Вспоминаю, как смотрели телевизор: на экране старенького черно-белого «Рубина» по РТР (другие каналы не ловятся) шла очередная серия «Богатых и знаменитых». Престарелый дон Салерно долго целился в молодого и очень положительного Пабло. В комнате «скорой» смолкли все разговоры. Выстрел — и на рубашке Пабло выступили пятна крови.
       — Васильевна, — кричит Саша. — Салерно убил Пабло.
       — Чего?
       — Салерно убил падлу, — поясняет другой водитель.
       — Да не убил. Он еще жив.
       — Лена, Люда, езжайте, спасайте, — откликается диспетчер.
       — Нам бы со своими алкоголиками управиться, — смеется Люда. — А то едешь, зубы им заговариваешь — лишь бы не матерились.
       «Лишь бы» — хорошо сказать. Поехать зимней ночью за тридцать километров, когда вовсе не уверен, что очередному пьяному действительно нужна твоя помощь?! Да никогда в жизни!
       Но едем. Едем, потому что, кроме «скорой», оказать помощь некому. Во-вторых, потому, что «может оказаться что-то серьезное». Наконец потому, что работа для этих врачей — все. Она дает им утерянное многими из нас ощущение собственной необходимости. Ощущение себя. Это тоже — способ выжить.
       
       Три часа ночи. В комнате отдыха погасили свет.
       Звонок. Единственный вызов за ночь, но самый сложный за все дежурство. Попытка самоубийства.
       Молодая девчонка наглоталась таблеток. Все — «от несчастной любви». Билась головой о стенки, кричала, что ненавидит Димку, который ее не любит и бросил.
       В реанимацию ее привезли завернутую в синее клетчатое одеяло — не было времени одевать...
       В комнату «скорой» зашел дежурный по приемному отделению Женя. Нервно курит. Это ему пришлось вытаскивать с того света привезенную нами пациентку.
       — Дура пьяная. Ничего не понимает. И так всегда. От двух до четырех ночи всегда попытки самоубийства. Напьются и начинают вены себе резать. Откачаешь их, а потом спать невозможно. Знаешь, — говорит он мне, — редко кто по-трезвому с жизнью кончает. Алкоголь, он спасает. Часть яда берет на себя. А с этой вообще непонятный случай. — Рассказывает так, словно делится опытом с коллегой по работе. — Вроде желудок чистый, а в крови этой гадости полно, — запнулся. — Слушай, извини, больше не могу говорить. Спать хочется.
       Уходит. Потихоньку все снова засыпают.
       В голове с трудом, в самом буквальном смысле слова, с трудом укладывается, что вот этот самый парень с осунувшимся усталым лицом всего час назад спас чью-то жизнь. А потом стоял и говорил об этом таким тоном, как будто ничего не случилось. Как будто и не было в этом ничего необычного. Это больше походит на подобие сна.
       Сна, в котором люди работают за копейки, где маленькая комнатка приемного отделения, телевизор, в котором крутится один и тот же мексиканский сериал. Сна, куда меня приглашали приехать, «если будут призывать в армию». Сна, где меня ждут. Где деревянное крыльцо, шатающаяся походка и выплаканные до белизны глаза матери неудавшейся самоубийцы. Трясущиеся руки. Дочка, шепчущая: «Мама, только не плачь — хуже станет».
       Во сне, после которого, вернувшись в Москву, я вдруг почувствовал, что на душе стало спокойнее и легче.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera