Сюжеты

КОРОЛЬ, КОТОРЫЙ ЕЩЕ НЕМНОГО ШЬЕТ

Этот материал вышел в № 21 от 27 Марта 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Вячеслав Зайцев говорит: — Кутюрье прежде всего — врач. У нас особенно. Он же рассказывает: — Я всегда стремился формировать женщину, которой следует целовать руку. Женщина в СССР никогда не была востребована. И это знак какого-то падения,...


       
       Вячеслав Зайцев говорит:
       — Кутюрье прежде всего — врач. У нас особенно.
       Он же рассказывает:
       — Я всегда стремился формировать женщину, которой следует целовать руку.
       Женщина в СССР никогда не была востребована. И это знак какого-то падения, морального и физического. Не было ни стимула, ни реальной возможности быть женщиной, самовыразиться хоть через искусство костюма, косметики, парикмахера, через все возможности, которые подарила природа и дала современная цивилизация!
       Те, кого я начал одевать в конце 1970-х, были часто страшно закомплексованы. Первое, что они говорили: «Славочка, милый, ну что обо мне скажут, если я выйду на улицу в таком пальто?».
       А действительно — как выйти? Если вся улица одета по-другому уже десятилетиями?
       И мне ведь это говорили все! Наши актрисы замечательные, из Художественного театра, из театра Вахтангова...
       Даже если «такое пальто» было очень скромным для примадонны — черное, с черной вышивкой... Все равно: «Господи! На меня же будет смотреть весь Арбат!». И вдруг через год говорит: «Я его ношу, на меня смотрит весь Арбат. И я счастлива!».
       «Тайны гармонии» называется новая коллекция московского Дома Моды Вячеслава Зайцева — в начале марта ее представили зрителям во второй раз, дополненную новой серией мужского... гм... платья?
       Костюм — тоже учитель жизни.
       Пробыв три четверти века под паровым катком унификации, в бронетанковых нормах ГОСТа (три дырки, два шва — на постройку пальто демисезонного отводилось 20 минут по нормативу 1970 годов), костюм с боем и с бунтом возвращает себе природный нрав, авторский образ, право на преувеличение, причуду, колорит, выплеск цвета.
       И гений места снова ворожит ему: в СПб одобряет суховатую, энглизированную, в серой гамме элегантность Татьяны Парфеновой.
       А в Москве — требует от Зайцева шумящих, шелковых, алых и золотых или черных бархатных кринолинов со сложной точностью шитья, огромными бантами-турнюрами на талии сзади, и широчайшими лентами, ниспадающими, как шлейф...
       Рядом с этими платьями уже бытовой вещью выглядит уличный ансамбль: широкий, шумящий, летящий по ветру плащ из плотной переливчатой ткани цвета темной меди, узкие брюки из той же ткани, черный бархатный глухой джемпер со стоечкой, черные бархатные перчатки — деталь обязательная...
       На бедрах — широкий, с цепями и брелоками, броский, как самовар, с пряжкой и декоративными отверстиями размером с пятак — золоченый пояс.
       Нет прямых исторических аллюзий, но вольный, броский, темно-медный и черно-бархатный наряд — насквозь московский. В нем есть горечь, лихость, насмешливость, бунт цвета, плотный топос культурной памяти — от сполоха копеечной свечи до персидского архалука в спальне.

       — Конечно, красота — терапия. Особенно для женщины... Но теперь, кажется, новое поколение освоило эту азбуку?
       — Я вижу в Москве, в России, среди русских за границей женщин, одетых замечательно. Изысканно, деликатно, со вкусом. И никогда русская женщина нынешняя не позволит себе надеть шелковое платье и кроссовки. Она еще долго не захочет стать безликой, стерто-деловой: именно потому, что у нее слишком долго не было шанса выглядеть классно!
       Но лет десять назад, когда казалось, что мы строим демократическое общество, я верил: возможность самовыражения, самоутверждения получат все.
       Оказалось — это миф. Если в Советском Союзе у большинства не было ничего, то теперь... еще меньше, чем ничего.
       Очень ограниченное количество людей получило все. Остальные сквозь толстое стекло только увидели, как это бывает. Это страшно...
       — Тогда, десять лет назад, какой вы мечтали увидеть новую Москву?
       — Я верил, что человек сможет выбирать себе одежду, соответствующую его состоянию духа. Не обязательно серийно-современную! Мне хотелось, чтоб улицы Москвы стали похожи на Большой театр, на огромную сцену, на которой действуют нарядные персонажи разных эпох!
       — А психологически, вы полагаете, мы готовы к этому?
       — Нет. У людей убито стремление к нетрадиционному восприятию, к нетрадиционному внешнему облику, к одежде ушедших цивилизаций. Восприятие заштамповали, царит принцип «чтоб все были, как все», и у нас все боятся быть лучше, чем другие... Кажется, у нас это сделали десятилетия социализма. Но и на Западе, выходя на улицу, видишь: все похожи на всех. Джинсы, куртки, майки, кроссовки... И я этого никогда не приму! Пока я работаю в моде, я буду отстаивать право человека на индивидуальность!
       
       Чистокровный «фолк» — приталенные, с ловкой короткой юбкой костюмчики из павловопосадских платков с красными-синими-желтыми-капустно-зелеными розанами по ткани, с забавными «платочными» сумками, с короткими сапожками-казаками и яркими колготками — вестимо, колготки всегда точно совпадают по цвету с розанами.
       Еще модель — шелковое вечернее платье: зелень, бирюза, золотое шитье, бахрома отсылают к цветовой гамме и декору «Шахерезады» Бакста. И это — в своем роде фолк: так велик и разнолик народ «этой страны», так длинна его история, что неисчерпаем музейно-театральный запасник идей и воспоминаний.
       Соколовские акварели, твердые, коричневатые фотографии с защипами и прошивками эпохи Высших женских, парадные портреты Серова и Сомова, фотографии Веры Холодной, что скупали самые простодушные из предреволюционных гимназисток, — тоже фолк. Наше наследие.
       В моделях Зайцева мелькает то один, то другой «наследственный» мотив. Самые, быть может, милые и грустные — черные бархатные шляпки с маленькими полями, отсылающие то ли к капорам, то ли к тревожным лицам эпохи нэпа.

       
       — Как вы думаете, насколько грозен унисекс? Или это, как синтетика в 1960-х? Казалось, нейлоновые рубашки пришли навеки... Где они теперь?
       — Унисекс не приму. Я считаю, что женщина должна быть женственна, мужчина должен быть мужественным. Унисекс вряд ли пришел надолго: в 1970 годы ведь уже была такая тенденция: все носили джинсы, рубашки, длинные волосы, печатались фотографии: «Вид со спины. Мальчик или девочка?». И?
       И все довольно быстро забылось.
       Сейчас, правда, в этой тенденции больше болезненного, патологического, пафосного, стремления самоутвердиться в другой среде. В России вообще этого стало много больше, когда мир открылся. Мне кажется, что поколение, которое сейчас входит в мир, не принесет с собой необычного, нового. Слишком оно обездолено и брошено на произвол судьбы: была вера в Бога, потом в светлое будущее. Сейчас — ни Бога, ни будущего... Надежда — на следующее поколение.
       Но, с другой стороны, для тех, кто не принял для себя безысходность, ощущение бессмысленности, так много теперь возможностей всерьез учиться, заниматься творчеством. Вот они могут для России что-то открыть. Время покажет...
       — Вы работаете с отечественными тканями? С аксессуарами российского производства?
       — Тридцать лет я работал только на отечественных тканях. В 1993 году начал покупать их в Европе: новая коллекция сделана, например, из лионских пестротканей и жаккардов, из французских кружев...
       Но в пальтовой группе я использовал ткани Купавны: они оказались лучше итальянских. А в фольклорной группе — и купавинские ткани, и павловопосадские платки.
       Головные уборы, так похожие на северные, старинные, мне, конечно, вязала русская кружевница — редкостная, удивительная мастерица. Честь честью, на коклюшках... Рисунки — мои.
       А в целом за последние восемь-десять лет Россию так раскачали, уничтожив все лучшее и худшее, уничтожив индустрию и ювелирную, и швейную, и кожаную, и текстильную, на произвол судьбы выброшены столько людей, рассчитывавших по праву, что их профессионализм будет полезен. В эпоху развитого социализма следовало сожалеть о дизайне, его ужасной отсталости от мирового уровня. Но с качеством дело обстояло лучше.
       И были руки — просто замечательные, сегодня наши руки на привозном, правда, сырье работают для Италии, Франции, Америки, Канады. Есть ведь в России такие предприятия... Труд их дешев, дешевле, чем в Китае, но благодаря иностранцам, нашим ребятам, которые работают на Запад, ребятам, которые пытаются прочно поставить свои фирмы, — все-таки какая-то часть золотых рук сохраняется для отрасли, кто-то обучается заново.
       — И у этих новых российских Домов моды есть будущее?
       — Да, конечно. Взять хотя бы работы Владимира Зубца — он один из первых попытался разрушить представление о том, что массовая одежда — всегда безвкусна. И коллекция его 2000 года, зимняя коллекция с вещами из нерпичьего меха — очень грамотная, разумная, правильно ориентирована на молодежь. Конечно, материалы недорогие: но у нас невозможно сейчас сделать доступной одежду из хороших материалов. Визуально — эти модели хороши.
       Далее — Том Клайм, Климин, о нем можно спорить, но он первый доказал, что можно в наших условиях, в России, русскими руками шить одежду — и продавать ее в Париже. Его бутик — на улице Фобур Сент-Оноре, недалеко от резиденции президента. И бутик этот довольно успешен. Замечательный художник — Юлия Далакян, когда она делает вещи «носибельные», — они высокого класса, с профессиональной точки зрения. Москвич Сергей Ефремов — талантливый и очень тонкий человек, многообещающий художник прет-а-порте... Нет, я верю, что эта отрасль в России состоится.
       — А для вас, в вашей юности, после войны, когда не было ни конкурсов Ламановой, ни стажировок в Милане и Лондоне, ни в общем-то отечественной моды как таковой — кто был образом красоты?
       — Моя мама с ее сдержанно благородной деликатностью, скромностью и целомудрием. Мечтала стать актрисой.
       Но жизнь была трудна, нищета доставала.
       Я в Москву-то когда приехал в институт поступать — как сейчас помню, — на мне была вельветовая куртка цвета хаки и штаны из того же вельвета, вытянутые на коленях. Первую вещь я сам себе сшил на третьем курсе — такой плащ-пальто, из тяжелого военного драпа, а по фасону — а-ля Ганс Гольбейн... Я в нем ходил этаким германцем ХVI века, а шапка у меня была кроличья.
       Зато в этом пальто я появился и на страницах «Вога»... И там было написано под фотографией: «Отныне Москва имеет своего большого художника»...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera