Сюжеты

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД СТАЛ БОЛЬШЕ, НО КИСЛЕЕ

Этот материал вышел в № 22 от 30 Марта 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Феликс Кривин не юморист, не сатирик, не баснописец, не скетчист. Он — писатель. И даже поэт. Одну его простенькую строчку, например, я повторяю уже лет двадцать: «И в декабре не каждый декабрист». На прошлых думских выборах снова...

       Феликс Кривин не юморист, не сатирик, не баснописец, не скетчист. Он — писатель. И даже поэт. Одну его простенькую строчку, например, я повторяю уже лет двадцать: «И в декабре не каждый декабрист». На прошлых думских выборах снова вспомнил…
       А вообще жанровые границы в литературе сейчас, как и между умственным и физическим трудом, стираются. И Кривин один из тех, кто уже много лет неукоснительно занимается этой стиркой. В результате у него получаются очень чистые тексты — без неточных и лишних слов.
       И, надо сказать, их хватило уже на тридцать с лишним книжек. Жаль только, что эти его книжки в последние годы выходили тысячными тиражами и к тому же в других странах: в Украине, Израиле.
       Поэтому сегодня мы предлагаем вашему вниманию совершенно неизвестные российскому читателю произведения Феликса Кривина, хотя они и были опубликованы в его книге «Полусказки и другие истории» — но в Ужгороде и тиражом 1600 экземпляров. Зато — под редакцией бывшего каторжника Ивана Блюма, который сам (при полном попустительстве автора) много чего хорошего в эту книжку вписал.
       Феликс Давыдович Кривин (так же, как и Иван Блюм) родился в Мариуполе, учился в Киеве, жил в Ужгороде, а 70-летие в 1998 году отметил уже в Израиле, где и продолжает свою чисто литературную деятельность.
       А вот на Украине его занятия были разнообразней: моторист пароходства, учитель, корректор и даже редактор. Эта последняя профессия, судя по всему, на земле обетованной пригодилась Кривину больше других: вот он там теперь и сам пишет, и сам же себя редактирует.
       А нам остается только его печатать.
       Олег ХЛЕБНИКОВ

       

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД СТАЛ БОЛЬШЕ, НО КИСЛЕЕ
Две головы без царя — это демократия
       
       Как заложили государство
       Великая революция заложила основы Государства. Основы — это фундамент, а фундамент тем и отличается от остального строения, что его не видно. Его закапывают в землю, как покойника, и никто не знает, что там в основе этого Государства.
       А когда то, что было заложено в фундаменте, вышло наружу, населению пришлось заложить последнее, чтоб удержаться на поверхности, а не пойти вслед за фундаментом в землю.
       Потом, когда закладывать стало нечего, принялись закладывать друг друга. Некоторых так далеко заложили, что до сих пор не могут найти.
       И тогда на них махнули рукой. И на себя махнули рукой. И стали просто закладывать за галстук. А когда и галстука не осталось, стали закладывать за воротник.
       Но Государство все-таки заложили. Так заложили, что теперь неизвестно, у кого выкупать.
       
       При рождении государственной системы ребенок нередко идет не вперед головкой, как при нормальных родах, а противоположным местом, воображающим себя головой.
       Открытие Ивана Блюма

       
       Зачем России двуглавый орел?
       Можно просто сказать: одна голова хорошо, а две лучше.
       Можно ответить в плане экономическом: чтобы добычу одновременно высматривать на западе и на востоке.
       Можно ответить в плане демократическом: одна голова без царя — это просто глупость, а две головы без царя — это уже демократия.
       А можно опять-таки просто сказать: когда все в государстве наперекосяк, очень удобно валить с больной головы на здоровую.
       
       Посмертное развитие социализма в отдельно взятой стране
       Два могильщика приватизировали родильный дом, чтобы заранее готовить себе клиентуру. Однако рождаемость продолжала падать, и тогда могильщики приватизировали дискотеку, ресторан с гостиницей, дворец знакомств и бракосочетаний. Телевизионную передачу «Любовь с первого взгляда», чтобы не тратить больше одного взгляда на единицу рождаемости.
       Рождаемость, хоть и медленно, поползла вверх. Теперь можно было все силы бросить на смертность.
       Приватизировали больницу, убрав из нее лекарства и продукты питания. Медицинскому персоналу перестали платить зарплату, отрывая его от больных для поисков других видов заработка. Приватизировали продуктовые магазины, заменив в них овощные отделы винно-водочными и табачными. Продукты первой свежести заменили продуктами второй, третьей и четвертой.
       Постепенно стали приватизировать и милицию, лишив ее средств существования и вынуждая добывать их иным вооруженным путем.
       Граждане недоумевают: почему у них такая жизнь? Денег нет, здоровья нет, на улицах режут, а в больницах резать отказываются...
       А все очень просто. Это могильщики приватизировали нашу жизнь, подчинив ее исключительно конечному результату.
       
       Построение социализма — это был всего лишь переходный этап между национализацией и приватизацией чужой собственности.
       Историческая справка Ивана Блюма

  
       Эпоха Великого Затемнения
       В просвещенные неандертальские времена многие неандертальцы пытались выбиться в кроманьонцы. Женились на кроманьонках, заводили дружбу с кроманьонцами и, чтоб казаться выше, надевали туфли с высокими каблуками. Кроманьонцы были выше неандертальцев на целую голову, но неандертальцы удлиняли себя со стороны каблуков.
       А потом наступила эпоха Великого Затемнения, и быть кроманьонцем стало небезопасно. Появилось множество анкет, в которых самые удачливые с гордостью писали: происхождение — из неандертальцев, социальное положение — неандерталец, образование — неандерталец, знание иностранных языков — неандертальский и никаких других.
       Стали укорачивать кроманьонцев, чтоб они не возвышались над неандертальцами. Интересно, что, удлиняя себя со стороны каблуков, кроманьонцев укорачивали со стороны головы, что было наиболее радикальным решением данного вопроса.
       Кроманьонцы старались держаться неандертальцами. Они ходили, согнув колени и вобрав в плечи голову, в компаниях напивались, как самые последние неандертальцы, употребляли грубые слова и старались казаться глупей, чем были на самом деле, потому что глупость считалась государственным качеством.
       Но тут вдруг кончилась эпоха Великого Затемнения, и все стали массово выходить из неандертальцев. И у многих стали отрастать головы. Но это, конечно, не у всех, а лишь у тех, кто в эпоху Затемнения своевременно вобрал голову в плечи.
       
       Только великий народ мог пройти через эти великие бедствия, которые он создал сам, своим великим трудом, своим великим умом и талантом.
       Мнение Ивана Блюма

   
       Пенсионеры средневековья
       Кончилось средневековье, начались новые времена. Старенький отец-инквизитор вышел на пенсию, ходит в парк, где собираются такие же старички-пенсионеры. Сидят, вспоминают прежние времена.
       — Помните того чудака? — вспоминает отец-инквизитор. — Ну того, что сказал, что она вертится.
       — Кто вертится? Жена его, что ли?
       Отец-инквизитор напрягает память:
       — Да нет, вроде не жена.
       — Может, дочка?
       — Может, и дочка... Я хорошо помню, как он сказал: «А все-таки, — говорит, — она вертится».
       — Хорошенькая? — оживляются старички.
       — Может, и хорошенькая. Они же так вертятся, что лица не разглядишь. — Отец-инквизитор помолчал, вспоминая. — У этого чудака, кроме дочки, был еще сын. Такой способный мальчишка. Ему доверили быть при отце осведомителем — все-таки следит и доносит не чужой человек. Отец, бывало, слова не успеет сказать, как оно уже известно органам инквизиции.
       Кто-то вспомнил о феноменальном ребенке, который засадил в тюрьму родителей, а потом всю жизнь носил от них передачи. Не им носил передачи, а от них носил передачи, потому что был у них любимый и единственный сын. Так и жил всю жизнь на передачах, нигде не работая...
       Все вздыхают: да, дети сегодня уже не те. И родители сегодня уже не те. Э, да что вспоминать! Давайте лучше играть в стукалочку!
       Все опять оживляются. Стукалочка — замечательная игра. Ставки, правда, небольшие, но какие ставки при нашей пенсии!
       Старики вздыхают: пенсии, конечно, не те. Такие маленькие пенсии — за такое большое средневековье!
       
       На суде, который над нами идет, родители наши — свидетели защиты, а дети наши — свидетели обвинения.
       Любимое изречение Ивана Блюма

       
       Исповедь сидящего на суку
       Мы тут рубим сук, на котором сидим. Все мы — потомственные сукорубы. Сук-то рубили еще наши деды, но таким дедовским способом, что нам его еще рубить и рубить.
       А в сукпромхозе у меня девушка — красавица на весь суктрест. Посмотришь на нее — сразу жениться хочется.
       Я бы давно женился, но бригадир говорит:
       — Пока не срубим сук, на котором сидим, о женитьбе и не думай.
       Не думать, конечно, можно, но дети рождаются. Вот уже и первый родился.
       Бригадир возмущается:
       — Что ж это вы, сукины дети? Тут конец квартала, конец месяца, а они чего надумали — детей рожать!
       Смутился я, взял повышенные обязательства. Тут и второй сынок родился. Сук попался крепкий, а человек слаб.
       Время тем временем идет. Старший наш уже и сам сукоруб, средний учится на сукоруба, а самый младшенький пока на горшке сидит. Сидит, а уже задумывается: где он будет завтра сидеть? Когда срубят сук, на котором ему завтра сидеть, где он будет сидеть?
       Пусть подумает, пока сидит на горшке. Вырастет, возьмет в руки топор — некогда будет думать.
       
       Человечество научилось извлекать пользу из своих бед, чтобы потом всю эту пользу употребить для одного огромного всеобщего бедствия.
       Опасение Ивана Блюма

       
       Запретный Плод
       Вышел на свободу Запретный Плод, и очень ему там не понравилось. Прежде, когда он в запрете сидел, все им интересовались. Ах, говорили, как он сладок, Запретный Плод! Вот бы его попробовать!
       А теперь вообще внимания не обращают. Если же обратят как-нибудь ненароком, то тут же воскликнут: «Это еще что за фрукт?»
       Сортом интересуются. Свежий, спрашивают, или не свежий. Прежде вся его свежесть была в запретности, а теперь им настоящую свежесть подавай!
       А он, откровенно говоря, порядком подгнил у себя в запрете. Условия там — сами понимаете. Да и за столько-то лет! Под семью замками, без свежего воздуха. И теперь во всей этой гнилости, цвелости, затхлости — на свободу. Конечно, они носы воротят. Ничего себе, говорят, фрукт!
       Взмолился бедняга:
       — Верните меня обратно в запрет! Я вам на свои деньги замки куплю, только никуда меня из запрета не выпускайте!
       Но кто ж его вернет обратно такого? Запрещать нужно что-то хорошее, чтоб оно стало еще лучше от запрета. А запрещать плохое, никому не интересное — какой смысл? От него и так носы воротят.
       
       С тех пор как поубавилось запретных плодов, жизнь уже не кажется нам такой сладкой.
       Наблюдение Ивана Блюма

       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera