Сюжеты

ЭТОТ УГОЛЬ ЖЕГ СЕРДЦЕ ЧАПЛИНА

Этот материал вышел в № 24 от 06 Апреля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Чарльз Чаплин. Моя биография. — М.: Вагриус, 2000. — 509 с. «Лондон моего детства... Яркие билеты — оранжевые, голубые, красные и зеленые — покрывают, словно мозаикой, всю мостовую там, где останавливаются конка или омнибусы; на углу...


       
       Чарльз Чаплин. Моя биография. — М.: Вагриус, 2000. — 509 с.
       
       «Лондон моего детства... Яркие билеты — оранжевые, голубые, красные и зеленые — покрывают, словно мозаикой, всю мостовую там, где останавливаются конка или омнибусы; на углу Вестминстерского моста румяные цветочницы подбирают пестрые бутоньерки... бледные родители прогуливают детишек по Вестминстерскому мосту — в руках у детей ветряные мельницы и разноцветные воздушные шары; пузатые пароходики, плавно опуская трубы, проходят под мостом. В восприятии этих мелочей рождалась моя душа»
       Король немого кино был наделен таким острым и явственным даром слова, что читатель его воспоминаний почти всерьез гадает: эта душа рождалась или возрождалась, возвращалась в окрестности Вестминстерского моста почти двадцать лет спустя, утратив интерес к недописанному роману «Тайна Эдвина Друда», в канун нового столетия обретя себя в новом теле, новом деле и новом тексте?
       Детство Чарли Чаплина в викторианском Лондоне 1890-х годов действительно до дрожи похоже на последний, посмертный роман Чарльза Диккенса.
       Странная для англичанина фамилия досталась ему от предка, француза-иммигранта эпохи доктора Гильотэна и «Повести о двух городах»: не Чаплин, а Шаплэн, собственно... Мать, субретка с фиалковыми глазами из театра-варьете, потеряла голос и с двумя детьми медленно спускалась в трущобы, перешивая сценические камзолы в теплые куртки для сыновей.
       «Маленькая, хрупкая, впечатлительная, она должна была бороться в трудных, не посильных для нее условиях викторианской эпохи, когда богатство и бедность достигли крайних пределов», — пишет Чаплин. Крайним пределом стал Лэмбетский работный дом, из которого бывшая актриса варьете однажды сбежала с сыновьями, чтобы на заветные девять пенсов купить полфунта вишен, съесть их втроем на скамейке в городском парке и с повинной вернуться в работный дом, потому что больше идти было некуда.
       ...А потом матушку отправили в Кэнхиллскую психиатрическую больницу, мальчиков — в приют. «У меня было смутное чувство, будто она потеряла рассудок нарочно, чтобы не думать о нас», — пишет сын.
       Тонким психологом он был уже лет в девять.
       Вот почва. Дальше, естественно, — судьба. Маленькие театры Лондона 1900-х, гастроли в Париже, первые киностудии США, борьба за право смешивать смех и слезы, схватки 23-летнего актера с продюсерами, твердо знающими, что в кино «все — только повод для погони»... Пустынные, заросшие кустарником холмы на окраине Лос-Анджелеса: «В те дни Беверли-Хиллз напоминал заброшенный строительный участок. Тротуары обрывались на пустырях, матовые шары фонарей украшали безлюдные улицы. Многих шаров не хватало — они были разбиты завсегдатаями ближайших пивных.
       Дуглас Фербенкс поселился в Беверли-Хиллз первым из кинозвезд. Он часто приглашал меня к себе на субботу и воскресенье. По ночам в мою спальню доносился вой койотов, которые стаями рылись в помойках. ... По воскресеньям Дуг поднимал нас до света, и мы отправлялись верхом в горы встречать зарю. Ковбои привязывали лошадей, разводили костер и готовили завтрак — кофе и оладьи с беконом».
       После этого насмешливого свидетельства и отчеты светских хроникеров об оскаровской церемонии читаются по-иному: это великолепие строили — и построили. При всей склонности ихней американской нации гордиться собой, пожалуй что, есть неоспоримый повод.
       ...Естественно, история его фильмов — от короткометражек и «Малыша» (1920) до «Великого диктатора» (1940) и «Огней рампы» (1953). Естественно, современники: печаль Валентино, размах Хёрста, мольберт Черчилля, прыжок Нижинского (с которым подружился мгновенно — да не надолго...), парадоксы Кокто, Эйнштейн, Эйзенштейн, отличная деловая хватка Мэри Пикфорд. И взгляд самого автора, умный, печальный, насмешливый, трезвый.
       Очень чувствительный. Совершенно несентиментальный.
       Но первая, лондонская, «диккенсовская» треть книги ошеломляет более всего. Всеми мелочами, формировавшими душу.
       ...Брат, в 11-летнем возрасте, согласно обычаям викторианской эпохи, зачисленный из приюта в военный флот.
       ...Мать, из-за отсутствия вестей о его корабле вновь потерявшая рассудок: стучала в двери к соседям и настойчиво предлагала у нее купить кусочки угля — на рождественские подарки детям.
       Этого и Диккенс предпочитал не записывать. Это уже — редакция ХХ века. Опыт экспрессионизма, и экзистенциализма, и Ипра, и Нюрнберга, и черно-белого кино. Его резких теней и крупных планов.
       От этих страниц ощущение такое, будто взрослым человеком ты впервые читаешь «Оливера Твиста».
       И при этом твердо знаешь: ни кусочка угля не выдумано.
       И еще знаешь, что будет с приютским ребенком жесточайших времен дальше, дальше. И чем дело кончится.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera