Сюжеты

Даниил ГРАНИН. ВЕЧЕРА С ПЕТРОМ ВЕЛИКИМ

Этот материал вышел в № 26 от 13 Апреля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Сейчас Гранин написал портрет политического деятеля совсем другой эпохи — Петра Великого. И в появлении этой фигуры, заинтересовавшей писателя сейчас, в конце ХХ века, тоже чувствуется социальный заказ времени. Целиком «Вечера…» будут...


       Сейчас Гранин написал портрет политического деятеля совсем другой эпохи — Петра Великого. И в появлении этой фигуры, заинтересовавшей писателя сейчас, в конце ХХ века, тоже чувствуется социальный заказ времени.
       Целиком «Вечера…» будут опубликованы в трех номерах «Дружбы народов» (№ 5—7). А мы предлагаем вашему вниманию отрывок из новой книги писателя.
       Отдел культуры


ВЕЧЕРА С ПЕТРОМ ВЕЛИКИМ
(Сообщения и свидетельства господина М.)
       
       Вступление
       Прибрежный корпус санатория стоял заколоченный. В нем жили летучие мыши, просто мыши и привидения.
       После ужина, раздвинув доски, мы поднимались по широкой мраморной лестнице мимо разбитых ваз, шли через залы на галерею. Под ногами хрустели осколки бутылок, валялись бумажные стаканчики, окурки. Линолеум был содран, перегородки разобраны, углы завалены железными кроватями, обои висят лохмотьями. Разруха обнажила старый дворец. В большом зале остался ломаный камин, весь заваленный бутылками. Пахло пометом, мочой, тленом.
       Мы выходили на галерею. От парка поднималось тепло. Был виден залив, над темным обрывом горизонта в небе горело розовое зарево вечернего Петербурга.
       В парке шумел водопад.
       Молочков рассказывал, кто тут гулял при Петре, при Екатерине. Он их всех знал.
       Привидения иногда спускались в парк, их видели в каменных беседках.
       На галерее стояли скамейки, круглый столик и одно плетеное кресло. Оно было отдано профессору Челюкину.
       В нем все соответствовало крупному ученому: аккуратная седая бородка, перстень, глубокий бас, даже имя-отчество — Елизар Дмитриевич. Занимался он лесными букашками-вредителями, обожал всю эту суетливую мелочь — жучков, червячков, таракашек, написал о них несколько монографий. Леса, которые они портили, он тоже любил.
       — Человек — это не только человек, — возглашал Елизар Дмитриевич, — это еще и звезды, и божья коровка, и гадюка.
       Санаторий назывался «Канюк». Говорили, что есть такая птица. Больные называли его «Каюк». Это было справедливо, санаторий разваливался. За нами никто особо не смотрел, мы жили свободно, лениво, Гераскин приносил «маленькие», Антон Осипович — соленые огурцы и соленые помидоры, раздавал их, спрашивал: «Что сказал Чехов?» и сам отвечал: «Сколько ученые ни думали, лучше закуски, чем соленый огурец, придумать не могли».
       Антон Осипович соблюдал порядок — мы должны были произносить тосты, чокаться, пить с перерывами и без принуды.
       Первым хмелел Молочков. Если его не завести, то он удалялся в себя, что-то шептал, бормотал, чему-то улыбался. Заводили его на исторические темы. Он был историк, хотя всячески открещивался, утверждал, что он всего лишь учитель, дилетант, недоучка, что у него нет научных работ.
       Всю жизнь он увлекался петровским временем; стоило ему начать рассказывать про Петра, голубые глазки расцветали, голос креп, вялое лицо оживало.
       В том петровском окружении у него имелись друзья и недруги, придворные дела волновали больше, чем нынешние.
       Однажды он появился расстроенный, хлопнул стопку водки, не закусывая, еще одну, после чего сообщил, что в Лондоне на аукционе продали архив Петра Андреевича Толстого. Кому — неизвестно. Наши, конечно, проморгали, да и наверняка не стали бы тратиться. Хотя бы одним глазком взглянуть — что там было. Видать, те документы, что Толстой вывез из заграничной своей командировки.
       Петр Андреевич Толстой, пояснил он Гераскину, был правитель Тайной Канцелярии, крупный сановник, может, третье лицо в государстве — примерно, как Берия при Сталине, если считать вторым Маленкова. Что он мог вывезти? По-видимому, компромат на некоторых деятелей. Куда-то в надежные места пристроил. За такие материалы он, Молочков, все бы отдал.
       Гераскин на это засмеялся.
       — Да что у вас есть? Одно название — учитель. И то уволенный. А учитель, известно, — низший член нашего общества.
       Специальность Гераскина была резать правду-матку, и он резал ее с удовольствием, поскольку видел себя представителем исчезающего класса пролетариев. С падением советской власти, говорил он, царство рабочих и крестьян кончилось. Взять нашу компанию: профессор, учитель, чиновная шишка — это Антон Осипович, не то актер, не то художник, не разбери поймешь — это Серега Дремов и им подобные, один он, Евгений Гераскин, — представитель прежнего Его Величества рабочего класса, ныне шофер-дальнобойщик, занятый перевозками сомнительных грузов по сомнительным адресам.
       Молочков метался по галерее, отшвыривая ногами бутылки. Мы никогда не видели его таким расстроенным. Как будто этот архив похитили у него. Петра Толстого он всегда терпеть не мог. Проныра. Двуличник. Лжец. Недаром государь подозревал его, вот и выявился: вор, злодей, преступник, шутка ли — похитить государственные бумаги.
       — И что там уж такого значащего? — поинтересовался профессор.
       Молочков руками всплеснул — все, все значимо, там наверняка были материалы следствия по царевичу Алексею, тайна его гибели, дела по Долгоруким, может, и на саму государыню.
       — Если бы компромат на нынешних — не пожалели бы денег, — рассуждал Антон Осипович. <...>
       Мы устали от его обличений, от своей бессильной злости. Злость хороша как приправа, все это жулье, что обворовывало и обманывало нас в последнее время, — оно еще отравляло нас ненавистью, не хотелось больше слушать о них.
       Нас больше влекло прошлое, когда Россия мужала, поднималась, как на дрожжах... Молочков рассказывал о том времени горячо и странно.
       Странность заключалась в том, что все, что происходило с Петром, происходило как бы в присутствии Молочкова. Он явился к нам из другой эпохи и торопился сообщить новости.
       Как-то, когда Молочков вышел, Серега Дремов произнес:
       — Очевидец!
       Ничего удивительного в этом для Челюкина не было, он считал, что самый неизученный феномен — это Время. Каждый живет в своем времени. Например, Антон Осипович остался жить в Советском Союзе. Сам Челюкин обитал в том быстротекущем времени, в каком жили его сезонные букашки, а то и однодневки.<…>
       Дремову нравилось воображать, будто Молочков встречался с Петром Великим, однажды он попробовал подступиться к этой теме, Молочков ответил: не, мол, не получилось.
       Серьезный его тон смутил Серегу. Гераскин погрозил пальцем: «Не вникай, не нашего ума это дело».
       Любовь Молочкова к Петру удивляла и нравилась Гераскину. Хоть один достойный правитель нашелся.
       — А может, там были сведения о заграничных счетах сенаторов, — не унимался Молочков.
       — Уже тогда изловчились, — сказал Дремов.
       — Много не надо смекнуть: у нас в России деньги не спрячешь, — сказал Гераскин.
       Антон Осипович, человек практичный, поинтересовался судьбой заграничных счетов — что с ними стало?
       Вздыхая, Молочков выдавал чужие секреты. Окном в Европу стали пользоваться сразу, пристраивая капиталы в банках голландских, английских.
       Князь Голицын, князь Куракин, кое-кто из Долгоруких, более всех, конечно, Меншиков. После его смерти императрица Анна Иоанновна вместе со своим фаворитом Бироном немедля принялась выяснять, как вызволить меншиковские вклады из голландских и английских банков. Банки пояснили, что деньги могут забрать только законные наследники. Эти заграничные банки — позволяют себе. Бирон пораскинул мозгами и придумал комбинацию — царским указом помиловали и вернули из Березова сына и дочь покойного князя Меншикова. Бирон принялся их обхаживать. К дочери светлейшего посватался Густав Бирон, брат фаворита, они сочетались браком и отправились в Европу за деньгами. Сын же Меншикова задержался, пришлось его припугнуть, дали ему какое-то звание, деревушку, сотню крепостных, и все заграничные капиталы Меншикова прибрали к рукам.
       Конечно, Меншиков охулки на руки не клал, но все же он был Молочкову симпатичнее этих шакалов.
       Наверное, нам самим нравилось видеть странным его поведение, так же как нравились рассказы медсестер о призраке графини Румянцевой, которая ходит тут среди пивных бутылок и окурков.
       <...>
       
       Покушение
       На Петра не раз покушались. И всякий раз какие-то чудесные обстоятельства спасали его. Судя по всему, Молочков считал его заговоренным. Взять, например, историю с заговором стрельцов Цыклера и Сукавнина.
       Проведав о заговоре на свою жизнь, Петр велел вечером заговорщиков окружить и схватить. Однако, перепутав час, явился сам преждевременно в дом заговорщиков. Он застал их всех, человек шесть. Они были поражены, вся компания изменников, однако, встала, изъявляя государю должное почтение. Царь виду не подал, сказал, что увидел у них свет в окнах, проезжая мимо, и надумал заехать, обогреться. Самообладание помогло Петру найти нужный тон, распить вместе со стрельцами круговую чашу, вести разговор. Неизвестно, на что надеялся Петр, но вел он себя уверенно, так, будто дом был уже окружен и солдаты только ждали его приказа. Представьте себе: никто из действующих лиц этой сцены не знает, что произойдет в следующую минуту. Петр понимает, что уйти так, запросто, он не может, произошла ошибка, он в ловушке. И оставаться далее нельзя. Один из стрельцов тихо говорит Сукавнину: «Пора!». Сукавнин так же отшептался: «Еще нет!» Петр, поняв, что происходит, вскочил, ударил Сукавнина так, что тот упал, вскричал: «Если тебе еще не пора, сукин сын, то мне пора. Связать этих скотов!» Все растерялись. И в эту минуту, ровно в одиннадцать вечера, согласно приказу, солдаты во главе с офицером ворвались в дом. Далее все завершилось по правилам американского триллера, которого никто из них еще не видел. Таков анекдот, записанный Якобом Штелиным. Насколько приукрашена эта история — неизвестно.
       Следующий случай уже из области мистики. Речь идет о покушении, произведенном Александром Кикиным. Начав бомбардиром в потешном полку у Петра, он вскоре становится одним из ближайших к нему людей, сопровождает денщиком в походах, едет с Великим Посольством, остается в Голландии, учится строить корабли. Умница, энергичный, образованный представитель древнего дворянского рода. Предки его боярами были у Дмитрия Донского. Немудрено, что он терпеть не мог выскочку Меншикова, нувориша, наглого фаворита. У них все чаще происходили столкновения, и царь неизменно брал сторону Меншикова. Это возмущало Кикина, доводило его до бешенства.
       Денщики неотлучно дежурили при царе, обычно ждали, когда он заснет, и ложились спать в соседней комнате. К очередному дежурству своему Кикин приготовил пистолет, зарядил его, дождался, чтобы Петр заснул, и, направив пистолет в голову царя, спустил курок. Осечка. Повторяет снова. Опять осечка. Озлясь, он сменил кремень, попробовал курок, убедился, что все исправно, перезарядил пистолет. Опять осечка. Рассказчики расходятся в подробностях. Одни утверждают, что попыток было две, другие — три.
       Неудача поразила Кикина. Столько случайностей быть не могло. Это не осечки — это запрет, божественное вмешательство. Может, сам Всевышний защитил его и сейчас покарает Кикина. В ужасе он разбудил Петра, упал на колени и признался во всем. Показал пистолет, совершенно исправный. Теперь он, Кикин, считает себя «недостойным тяготить землю».
       Подумав, Петр сказал, что раскаянье Кикина еще более подтверждает божье покровительство.
       Верил ли он сам в свою чудесную звезду, внушал ли окружающим, трудно сказать. Кикина в тот раз он простил.
       История сомнительная и в то же время слишком невероятная, чтобы быть выдуманной.
       Учитель всерьез полагал, что Петра всякий раз хранил некий божий промысел. В его биографии он находил много необъяснимого. Время от времени в истории появляются и действуют непонятные силы, он был убежден, что в исторической науке атеистам приходится трудно.
       После этого случая Петр назначил Кикина Адмиралтейским советником.
       Что означал сей акт? Видимо, Петр уверился, что раскаяние гарантирует верность, иначе как же, Кикину ведь был божий знак.
       Вскоре, однако, был Кикин уличен в деле о хлебных подрядах, в злоупотреблениях, судим. Суд конфисковал его имение, приговорил к ссылке. Кикин обращается с прошением о помиловании к царю, и Петр снова, веря в раскаянье, возвращает его из ссылки, отдает имение, оставляет в прежнем звании. Через несколько лет того же Кикина разоблачают как одного из главных участников заговора царевича Алексея. Это он советует царевичу не возвращаться в Россию, установить связь с французским двором. Кикин устроил бегство Алексея в 1716 году. Кикина судят, приговаривают к казни. Петр не только разгневан, он еще и уязвлен — как же так, дважды им помилованный, дважды прощенный, должен был по всем законам совести и благодарности верен быть, служить преданно, возлюбить должен был. Вместо же этого не только казнокрадство, к чему Петр не то чтобы привык, но притерпелся, но из пыточных признаний предстала многолетняя лютая тайная ненависть к нему Александра Кикина. И хотя дело-то шло прежде всего о сыне, об Алексее, но Петр в эти тяжелые для него дни улучил время посетить приговоренного Кикина, спросить, что заставило этого человека «употребить ум свой в толикое зло?»
       Говорят, что Кикин, не раскаиваясь ни в чем, ответил ему такой фразой: «Ум любит простор, а от тебя было ему тесно».
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera