Сюжеты

ЗАКРУЖИЛИСЬ БЕСЫ РАЗНЫ...

Этот материал вышел в № 27 от 17 Апреля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Людмила Сараскина, Николай Спешнев. Несбывшаяся судьба. — М.: Издательство «Наш дом — L' Age d' Homme», 2000 ...Мне кажется, что это лицо — трагическое, хотя многие, наверно, скажут по прочтении: «Что это такое?» ...По моему мнению, это и...


Людмила Сараскина, Николай Спешнев. Несбывшаяся судьба. — М.: Издательство «Наш дом — L' Age d' Homme», 2000
       
       ...Мне кажется, что это лицо — трагическое, хотя многие, наверно, скажут по прочтении: «Что это такое?» ...По моему мнению, это и русское, и типическое лицо. Ф. М. Достоевский — о Николае Ставрогине, октябрь 1870 года
       
       ...Николай Александрович Спешнев — курский помещик, недоучившийся лицеист, университант-вольнослушатель, отец семейства холостой, морганатический вдовец и такой же родитель двух мальчиков-полусирот. Светский лев, атеист и вольнодумец, фигурант дела Петрашевского, нерчинский каторжник...
       Чем остался в памяти потомков? (Хотя потомки персонально Н. А. Спешнева проживали с начала 20-х гг. во Франции и США, где и сохранили успешно семейные предания.)
       Тем, что его «Черновой проект обязательной подписки для вступающего в Русское тайное общество с изъявлением готовности участвовать в бунте вооруженною рукою» (1849) был впервые опубликован Герценом в «Полярной звезде», а затем выдержал неисчислимое количество переизданий в трудах советского периода по истории освободительного движения?
       Или свидетельством участника гражданской казни, несостоявшегося расстрела петрашевцев 22 декабря 1849 года на Семеновском плацу: «Достоевский был несколько восторжен, вспоминал «Последний день осужденного на смерть» Виктора Гюго и, подойдя к Спешневу, сказал: «...Мы будем вместе со Христом». — «...Горстью праха», — отвечал тот с усмешкою»?
       Или, наконец, уверенностью исследователей: Николай Спешнев, каким был он в Петербурге в конце 1840-х гг., и стал двадцать лет спустя прототипом «Ивана-царевича» русского бесовства Николая Всеволодовича Ставрогина?
       Людмила Сараскина писала прежде о внутренней, метафизической борьбе писателя со Спешневым-Ставрогиным («Федор Достоевский. Одоление демонов», 1997).
       В новой книге фабула определяется сюжетом судьбы героя, драматургией семейного архива Спешнева.
       И думаешь, читая: реальный Николай Александрович был для Отечества пострашнее гениально измышленного Николая Всеволодовича.
       Хотя бы потому, что судьба Николая Александровича (за исключением «каторжных глав», конечно) — такая типичная для российского Золотого века судьба.
       Страшный и беспомощный вздох «Так как-то все...» — лейтмотив судьбы. Почему замечательно способный, своеобразный и своевольный юноша покинул Царскосельский лицей, не окончив курса?
       Почему одаренный молодой человек, мечтающий об ориенталистике, о дипломатической службе на Востоке, усердно изучающий арабский и персидский, отмеченный одобрением О. И. Сенковского, покидает университет из-за пламенной и великой любви, в 18-летнем возрасте, с чужою женою, матерью двух детей помещика Савельева, бежит за границу?
       После двух лет счастливых странствий по Австрии, Саксонии, Кампанье и обеим Сицилиям зеленоглазая красавица Анна Феликсовна, уже мать и двух спешневских сыновей, скоропостижно умирает (по некоторым версиям, отравившись из ревности).
       Спешнев возвращается с детьми в Петербург. Через несколько месяцев вновь, вместе с товарищем, подает прошение о заграничных паспортах.
       «В их лета шататься по белому свету вместо службы и стыдно, и недостойно благородного звания, за сим ехать могуд (так в оригинале. —Ред.), ежели хотят», — начертал резолюцию император Николай Павлович.
       И вдруг понимаешь: с этим ты внутренне согласен.
       Плотно и уютно, как дорожный дормез, подбитая строками Гербовника, воспоминаниями лицеиста Яхонтова из «Русской старины» за 1888 год, перепиской Энгельгардта с Матюшкиным, свидетельствами Бакунина и Семенова-Тян-Шанского, формулярами, цитатами из Университетского устава и данными дотошных губернских статистиков, биография Спешнева читается как роман ХIХ века.
       И посему хорошо поставленный, уверенный в себе тон его возвышенных писем к матушке вызывает раздражение, как «Рудин» и «Дым». Насмешливое недоумение, как «Месяц в деревне». Подавленный вздох, как монологи Чацкого, Райского, Ирины, Маши, Ольги и Нехлюдова-«Воскресенского».
       Национальная психология не факт, а процесс. Со времен Золотого века она изменилась — только ли к худшему? Возвышенная ребячливость, отрешенная чистота, небо и землю сотрясающий трагизм России ХIХ века отошли так далеко, что мы по-иному видим и саму Россию ХIХ века.
       Самая яркая и сильная личность в книге о Спешневе, несомненно, Николай Николаевич Муравьев-Амурский, легендарный генерал-губернатор, устроитель Восточной Сибири (в 1857 году ссыльный Спешнев по ходатайству Муравьева стал редактором свежеучрежденных «Иркутских губернских ведомостей», позже с его экспедицией был в Китае и в Японии).
       Плавание по Амуру, проект железной дороги к Уралу, открытие первой в Восточной Сибири публичной библиотеки, приведение в достойный вид чайной и шелковой торговли в Кяхте почему-то интересней, чем монологи молодого и блестящего Спешнева в венских и дрезденских салонах начала 1840-х или тот демонический агностицизм «эпохи Петрашевского», который жег много лет память автора «Бесов».
       Не знаю, какие смыслы прочитались бы в этой судьбе, будь книга написана двадцать лет назад. Прежде и более всего изменился читатель. Спешнев, одно из славных русских лиц, точно родился на свет, чтобы «дать урок, как поступать не надобно», глухой своей, романической и загубленной судьбой склонить к твердому, разумному и деятельному почвенничеству.
       ...Если, конечно, взглянувшему ныне окрест себя достанет почвы хотя бы для точки опоры.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera