Сюжеты

ДОРА СЕМЕНОВНА

Этот материал вышел в № 28 от 20 Апреля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Такой же безбытный (и даже внешне похожий на Осипа Эмильевича), но куда менее крупный и знаменитый поэт как будто возразил ему: Но не одна в миру Москва, И не во всем она права. Перед третьим поэтом стоял именно такой жизненный выбор:...


       Такой же безбытный (и даже внешне похожий на Осипа Эмильевича), но куда менее крупный и знаменитый поэт как будто возразил ему:
       Но не одна в миру Москва,
       И не во всем она права.
       Перед третьим поэтом стоял именно такой жизненный выбор: Воронеж или Москва. И Лилия Гущина (имя поэта) выбрала Воронеж.
       Оказалось, что там больше возможностей — например, для пропаганды современной (и да, конечно, в первую очередь московской) поэзии на местном телевидении. И писать там остается больше времени. Не только стихи (они-то вообще пишутся сквозь время).
       И вот уже несколько месяцев в хит-параде московских бестселлеров неизменно присутствует книга воронежской эмансипе Л. Гущиной «Мужчина и методы его дрессировки».
       А сейчас Лиля пишет новую книгу, которая также должна стать бестселлером. Но гонорар за нее уже получила — выпущенной тем же издательством «Олма-пресс» книжкой стихов «Еще минутку, господин палач...».
       Так-то нынче живется поэтам. Безусловно, незаслуженно: сама Лиля говорит, что сейчас ее книжка стихов расходится не хуже «Мужчины...».
       Но мы публикуем не стихи Гущиной и не отрывок из ее нового бестселлера, а просто прозу, на которую у нее в Воронеже тоже, оказывается, хватает сил. Что радует.
       А вообще как бы славно было, если б в стране появилось несколько полноправных литературных центров и культурных столиц! Может быть, медленно, но верно мы к этому идем?
       Олег ХЛЕБНИКОВ
       
       
ДОРА СЕМЕНОВНА
       
       «Вчера 17 сентября 14-го года в Воронеж прибыла путешественница г-жа Граббе, совершающая кругосветное путешествие на пари с частными лицами в 10 тысяч рублей. Вышла г-жа Граббе из Москвы 17 августа 1911 года и успела уже пройти Германию, Финляндию и всю Россию, за исключением Сибири и Кавказа. В настоящее время в связи с затруднением передвижения г-же Граббе разрешено сделать перерыв до окончания войны».
       («Воронежский вестник», 1914 г.)

       

  
       На покатом с улиточным завитком подлокотнике старорежимного кресла позирует фотографу обнаженная красавица. Одна рука покоится на бархате высокой спинки, другая сопровождает к слегка раздвинутым губам бокал вина. Длинные ножки в пуантах хореографически скрещены. Их выпуклый подъем пересекает царапина. Она совсем свежая, и я подозреваю, что это след от отвертки. Кто-то опять пытался похитить керамическую Дору Семеновну. Может, безутешный поклонник. Может, ревнивая вдова капитана, чей чинный портрет отрешенно взирает на покинутый навсегда плацдарм за соседней оградкой.
       — Представь, золотце, кругом сплющенный гербарий — и вдруг я, молодая и голая. Вся в несомненных признаках жизни, — слышу голос еще полностью здешней Доры Семеновны, прикрепляющей железной скрепой к завещанию картонный снимок в матовом налете растертых в пыльцу дней. — В гробу я видала их протокольные памятники со стерилизованными старухами. Это что — паспорт, кто-то будет сверять изображение с наличностью? Имеет женщина право на свои кровные достоинства хотя бы в честь кончины? Кстати, в бокале вполне мог оказаться яд, этот неврастеник был на все способен. И получается, что из-за жалких сорока, ну хорошо, пусть шестидесяти накинутых сверху лет я должна до второго пришествия распугивать ворон? Мало меня дохлой внизу? А так, глядишь, какой-нибудь мечтатель букетик там, послание типа «мы разминулись, но сражен зазря зарытыми грудями» или нет, это грубовато, лучше «мы разминулись, но прельщен вотще сокрытыми персями». Будь моя воля, я б вообще учредила нудистские кладбища. Как, по-твоему, золотце, шикарная мысль?
       Дорой Семеновной меня одарил июльский полдень 1986 года. В стране свирепствовала антиалкогольная кампания. В Грузии, в Молдавии, в Крыму четвертовали виноградники. Из открытой продажи исчезли клей «БФ», гуталин и зубная паста «Поморин». Токсикологические отделения напоминали дровяные сараи. Алхимик Венедикт колдовал с веткой черемухи над уцелевшим ширпотребом, превращая его в целительное зелье для обугленных душ сограждан.
       Свидетельства о смерти стали черновиками ваучеров. Их обналичивали двумя ящиками сверхнормативной водки на одного покойника. Зятья нехорошо задумывались, глядя на тещ, а иногда, особенно с утра, и на жен.
       В отдельном охраняемом флигеле губернской психушки по-ребячески всхлипывал в аминозиновом сне невольный виновник дьявольской засухи, хронический алкоголик и чудесный детский писатель, чьи герои — адмирал-генералиссимус и его начальник штаба — когда-то потеснили в моем щенячьем сердце своих американских кузенов Тома Сойера и Гека Фина. Ничего апокалиптического не вытекло бы из привычного сочетания таланта и порока, когда б не догадал черт родиться беднягу родным братом первой леди державы.
       В выходные запирались даже пивные ларьки и российская провинция впадала в двухдневную кому. В одну из таких пустынных суббот я медитировала на крапленной голубиным пометом скамейке центрального сквера. Ноздри уже улавливали запах средневековой чумы, составленный из сладковатой гари, вороньего грая, багрового неба, тележного скрипа.
       — Спой, Мери!
       Девушка поправила нагрудную косынку, открыла карминовый рот, и оттуда мощно, как струя из пожарного брандспойта, шарахнул «Марш энтузиастов». От неожиданности я сморгнула разом все промежуточные эпохи до покинутого мной полдня.
       По сквозной аллее, одним концом прикрепленной ко Дворцу бракосочетания, а другим к приобкомовской площади с бронзовым основоположником на обширном постаменте для цветов от новобрачных и других процессий, двигался духовой оркестр, предводительствуемый старухой под черным мужским зонтом, обшитым парасольным кружевом.
       Она была безупречно пьяна.
       С бортов трофейной шелковой пижамы отсвечивали медали. Где-то в районе паха на боа из перьев давно отпетых орнитологами птиц покачивался эмалированный ночной горшок, полный копченой колбасы крупной резки. Она совсем недавно воскресла из небытия на кооперативных прилавках по антикварным ценам. Старуха размеренно засеивала номенклатурной закуской боковые газоны, приговаривая:
       — А фигли? А ни фига!
       И на лице ее ритмично сменялись выражения протеста и сатисфакции...
       Могла ли я не присоединиться?
       Дора Семеновна была балериной. Над изголовьем ее кровати на черенке атласных лент висели пуанты. По преданию их, еще влажные после фирменного фуэте, вручила окрыленной дебютантке сама Матильда Кшесинская. Скептикам предъявлялись три документальных свидетельства.
       Во-первых, фотографическая открытка с несравненной Малечкой, парящей в антраша. На распахнутых прыжком мраморных конечностях, отполированных дланями последнего русского самодержца, действительно присутствовали пуанты.
       Во-вторых, вырванную из журнала «Огонек» репродукцию картины Б. Лядова «В. И. Ленин с балкона особняка Кшесинской произносит речь перед питерским пролетариатом». На ней глянцевый Лукич перегнулся через ажурные перила напряженным лицом очень несвоевременного мужа и кого-то разыскивал в пучине матросских бескозырок. Возможно, обещанный живописцем пролетариат. Но это предположение. Бесспорным же фактом, который не могли отрицать самые придирчивые эксперты, являлось то, что ноги вождя обуты в добротные немецкие ботинки. А где же, батенька, позвольте полюбопытствовать, пуанты?
       И здесь блистательную цепь вещдоков победоносно замыкало, рассеивая последние сомнения, уже знакомое персональное ню Доры Семеновны.
       Лично я без колебания углядела бы на раскидистых ветвях генеалогического древа этих музейных тапок и Евдокию Истомину, и Саломею, и саму Терпсихору за право еще раз тронуть пальцами зернистое тиснение паспарту. Снимок меня завораживал. Как, впрочем, и другие, развешанные по стенам. Там, за каймой деревянных оправ, внутри янтарных капсул мгновений порхали, семенили, раскланивались, покачивались в шезлонге, пили из хрусталя и фляги, гарцевали на неукрощенном коне Клодта, щелкали кастаньетами, чудили тростью и метлой, на банкетном столе и на танковом люке, в тронном виссоне и в ширпотребовском штапеле, в кивере и в кепке, у кромки рампы и прибоя неповторимые Доры Семеновны.
       И каждая излучала легкий жар, который отчетливо ощущали мои ладони.
       Посторонних лиц внутри бенефиса было всего трое: супружеская чета и впалый юноша с обетом на обороте «Навеки твой. Г. П. 25 VI 14 г. Сараево». Признаюсь, насчет «Г. П.» я и сама не сразу сообразила. Место и дату еще туда-сюда, кое-как состыковала. Но помнить имя какого-то крези за то, что он ухлопал какого-то кайзера? Много чести им обоим. Пускай даже якобы из-за этого мелкокалиберного убийства, народы до посинения метелили друг друга. Тем более...
       Потом-то меня осенило: конечно, «Г. П.», конечно, Гаврила Принцип, кто же еще? Тогда все сразу встает на свои места. Потому что «куда плывете вы, когда бы не Елена». Потому что накануне была ночь Ивана Купалы. Потому что в двадцать лет стрелять(ся) должно только из-за женщины.
       Другой вопрос, что лучше это делать не на Балканах, где эхо тут же доносит любую искру, годную для пожара, своей госпоже, завернутой в изодранный камнями пурпурный плащ. Она улыбается разбитыми губами и начинает дуть. И языки пламени слизывают Трою. И вжикают, как косы, ятаганы. И эрц-герцог (отскакал по гримерным, старый сатир!) заваливается на бок, потянув за собой, как пьяный гусар скатерть, свежезастеленное столетие. А матушка А. Македонского удовлетворенно гладит плоскую голову по-кошачьи свернутой на коленях пепельной эфы, в просторечье — гробовой змеи.
       Господи, когда же наконец уймется эта вампирша?
       Супружеская чета на втором снимке — родители Доры Семеновны. Семен Севастьянович, донской казак, и Фарида Хафизовна, сами понимаете кто. Легендарный альянс — атаман и княжна. С вершины столетнего холма я вижу их свадебный струг, устланный персидскими коврами, посреди чешуйчатого блеска реки. Но в отличие от дремучего земляка Семен Севастьяныч не швырял за борт плененных аристократок, а цивилизованно делал им законных детей. Что и запечатлел Р. Ф. Бродовский, «фотограф московскаго филармонич. Общества, состоящаго подъ августъйшимъ Ея Императорского Высочества Вел. Кн. Елисаветы Федоровны покровительствомъ (тел.49-75,на углу Кузнецк. моста д. Хомякова, негативы сохраняются)». В кадре георгиевский кавалер (чуб и шашка) в полный рост позади брюхатой жонки (брови и шальвары) на венском стуле.
       Однажды стул опустел:
       — Родят и вернутся, — успокоила меня Дора Семеновна, — а вот шампанское с самогоном, золотце, мешать не стоит.
       Сама Дора Семеновна пьяной бывала крайне редко, трезвой — никогда. Суточную норму составляли по обстоятельствам и настроению полтораста коньяка или триста вина. Коньяк преимущественно армянский, вино грузинское, сухое и красное. Дорогое удовольствие, когда нет керенок в чулке, золотых червонцев под половицей, а есть казенное пособие в семьдесят рублей. Особенно учитывая казненные виноградники, казарменный режим и пайковый регламент торговли, слабость к приличной закуске и к ночным катаниям на такси. Дорогое, но не для крестницы Матильды Феликсовны. Почти ежедневно в ее почтовый ящик падали квитки денежных переводов, общая месячная сумма которых тянула на академическую зарплату. Дора Семеновна называла их «Фроськина рента». Фроська, надо понимать, Афродита.
       — Государство, дети, перловка, железные челюсти, — раскладывала Дора Семеновна пасьянс «Гусиные лапки» из свежих извещений. — Никто, запомни, золотце, никто не обеспечит нам в этой стране заслуженный отдых, кроме правильно покинутых любовников. Тех, которые так и не поняли: во-первых, действительно ли женщина им принадлежала, во-вторых, действительно ли она навсегда исчезла, никак не отличат одно счастье от другого и с удовольствием расплачиваются за оба.
       Я перебрала в уме своих отлюбленных спутников, с удивлением обнаружила, что все они прочно помнят лишь о факте расставания со мной, и явственно ощутила металлический привкус во рту.
       Однажды я застала Дору Семеновну за чтением брачных объявлений в местной газете, этих первых и пока единственных оптимистических завоеваний новорожденной демократии. Она была заметно возбуждена:
       — Нет, ты только послушай сюда: что ни жених — интеллигент без дурных привычек, что ни невеста — домохозяйка с покладистым характером. Какая-то биржа экономок и гувернеров! Самая худая сваха померла бы со смеху. А теперь оцени мою стряпню: «Темпераментная пенсионерка сведет с ума ценителя живописных руин. Не дрейфь, геронтофил!» Шикарный текст, а, золотце?
       Примерно через месяц на всю длину той самой парадной аллеи, парализовав размеренное движение черно-белых пар, растянулся свадебный кортеж. На Доре Семеновне были венок из флердоранжа и знаменитые пуанты. Вычислить жениха мне так и не удалось. Им мог равно быть седой генерал в шинели с собольим воротником, босой хиппи с васильком в волосах, рыжий корнет в новеньком кителе, путеец, саксофонист, водолаз, титулярный советник, стиляга — каждый из тех, кто, сменяя друг друга, точно в мазурке, возникал на мгновение из пестрой свиты об руку с Дорой Семеновной, торжественный и сосредоточенный, как и полагается новобрачному...
       Солнце хлынуло сквозь кроны и окатило нагую красотку золотистой волной. За моей спиной кто-то прерывисто вздохнул. Молодой человек с фиалками в скрипичных пальцах топтался за оградкой. Может, любовь и впрямь бессмертна? Надо подумать. Ну, не буду мешать. До встречи, Дора Семеновна, и, пожалуйста, передайте от меня благодарный привет тому ревнивцу с бокалом прокисшей цикуты.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera