Сюжеты

НИЩИЕ

Этот материал вышел в № 29 от 24 Апреля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Трагедия всех времен и народов: люди без денег ищут справедливости у людей без совести Три истории о том, что же получили, повзрослев, дети нашей «перестройки» Всякий обвал начинается с камешка, рядового, ничем не примечательного, летящего...


Трагедия всех времен и народов: люди без денег ищут справедливости у людей без совести
  
       Три истории о том, что же получили, повзрослев, дети нашей «перестройки»
       Всякий обвал начинается с камешка, рядового, ничем не примечательного, летящего вниз. Крушение социумов — так же: с безнаказанного уничтожения «песчинки». Отдельно взятого, простого человечка.
       Люди — герои сегодняшних трех историй — никогда не были знакомы друг с другом, и их пути не сплетались. Мы сами их тут соединили. Конечно, не просто так, а по принципу схожести судеб. Все трое — совсем маленькие люди нашей большой страны, но когда понимаешь, что им выпало, — вот тут-то всю-то ее и видишь-понимаешь.
       Итак, три трагедии, три молодых жизни, принадлежавших «новой России». Они так хотели быть ей полезны! Но в ответ, даже не поперхнувшись, страна проехалась по ним мегатонным катком своей разнузданной демократии. И тем самым подписала приговор и себе?..

       

  
       Ангелина
       В комнату, двигаясь боком на первый взгляд от смущения, вплыла милая хрупкая московская старшеклассница, девушка-ребенок. Она осторожно осмотрелась вокруг, наивно и приветливо скосила глаза. «Я и есть Ангелина», — сказала, полыхнув взором по углам, и быстренько ринулась к стулу-спасителю. Обаятельная барышня, увы, хромала. И так это было обидно и некстати.
       В объемистой папке документов, которая передо мной, Ангелина звалась сухо и отталкивающе: «несовершеннолетняя Шевченко». Эти бумаги — продукт семилетних взаимоотношений девчушки с внешним миром, и из них следует, что жизнь к Ангелине совсем не так добра, как Ангелина — к ней.
       Стартовала же эта дисгармония 27 ноября 1993 года.
       10-летняя тогда девочка переходила дорогу, как положено, по «зебре», на родной улице Волгина в Москве. Когда Ангелина одной ногой уже вступила на тротуар, ее зацепили и потащили вперед «Жигули». За рулем был врач местной районной поликлиники № 78 Виктор Тренин, муж и отец.
       «Ничего особенного!» — скажет каждый. И будет прав. С Ангелиной тогда стряслось то, что может запросто случиться с каждым из нас. Однако главное в любых событиях, сваливающихся на наши головы, — то, как из них выходить.
       Врач Тренин бросил девочку в бессознательном состоянии на месте происшествия. Ни первой помощи, ни вызова «скорой» — ничего. Милиция вычислила его лишь спустя сутки, когда переломанная Ангелина уже была в реанимации детской клинической больницы № 13.
       — Позже он сказал мне так: «Да, я подлец, я испугался тюрьмы», — рассказывает Светлана Алишеровна Чикаленко, бабушка и опекун Ангелины. Пенсионерка. Внучка живет у нее с восьми лет. Именно тогда мама сказала девочке: «Мы завтра уезжаем, и на этом все». У мамы появился новый муж... За полтора месяца, которые после аварии девочка провела в больнице, мама посетила ее однажды. Столько же — испугавшийся тюрьмы врач Тренин.
       В дальнейшем всю свою судьбу Виктор Анатольевич построил, как защиту от Ангелины. Быстро уразумев, что у девочки нет влиятельных родителей, врач активизировал свои связи. В результате Черемушкинская районная прокуратура три года вообще не возбуждала уголовного дела против Тренина. А когда все-таки сподобилась и завела его — то скоренько прекратила, так и не доведя до судебного разбирательства. Следователи не уставали повторять бабушке: «Даже не ходите. Все, что нужно в таких случаях, ваш обидчик уже задействовал».
       В принципе ясна платформа Тренина. Задевает только, что он до сих пор — практикующий доктор. Однако каковы следователи? В лицо потерпевшему объяснять, что инвалидность — инвалидностью, а связи — связями. А где профессиональная принципиальность как основное следовательское качество? Там же, где закон. Спят оба.
       И вот, Ангелина выросла, превратившись в прелестную, но совершенно больную девушку — авария сделала ее калекой. Ей нельзя ни бегать, ни танцевать, ни долго ходить. Тяжелейшие головные боли, изнурительные носовые кровотечения — ежедневный быт. Непрекращающийся воспалительный процесс внутренних органов. Анемия. Все семь прошедших лет — лекарства, больницы, манипуляции. Ангелина лишена той нормальной жизни, какая бывает у шестнадцатилетних девушек, полных надежд на светлое будущее. А недавно выяснилось: последствие множественных переломов бедренных костей — невозможность иметь детей. Девушке объявлен вердикт: нужна новая операция.
       Уму непостижимо! Когда-то некто Тренин зазевался — и теперь еще и вся женская жизнь под откос. Светлана Алишеровна собственноручно отнесла многократно закрытое дело о ДТП на улице Волгина в Генеральную прокуратуру, и там ей сказали так: теперь, в 2000 году, оно подлежит списанию в архив по главной причине — ЗА ДАВНОСТЬЮ СОБЫТИЯ...
       Бабушка еще спорила: ведь это для Тренина — «давность», а для Ангелины — сиюминутность. Да и к тому же «давность»-то устроена намеренно, самими же правоохранительными органами! Должен же кто-то ответить за весь этот клубок!
       Сотрудники Генпрокуратуры были неумолимы. Великая способность в нашем государстве: не защитить беззащитного, тем самым переломать судьбу человеку, лишить будущего, а потом хладнокровно назвать трагедию архивной!
       Мы говорим с Ангелиной о Тренине. А лично она чего бы хотела от своего обидчика? Какое он должен понести наказание?
       — Самое строгое, — отвечает Ангелина коротко.
       — Но все же — какое? Конкретнее, — настаиваю.
       И вот ее приговор, он потряс: «Я хочу знать, что он обо всем этом думает».
       Она не сказала: «Пятьдесят тысяч долларов». Хотя и могла. Она не сказала: «Моего мучителя — в тюрьму на двадцать лет. А там — поломать косточки, как мне. Чтобы знал». Она, шестнадцатилетняя, сказала главное: чтобы искоренить зло, необходим мыслительный процесс — осознание. И никак иначе. Если ты не виновен — докажи. Если виноват — честно признай и моли о снисхождении. А в нашей атмосфере оскорбительно равнодушного болота зло лишь многократно пухнет в объеме, и это та подушка, которая затыкает любой следующий крик о помощи.
       
       Андрей
       Андрей Ермаков, рядовой в/ч 3747 МВД РФ (Москва), родом из Нижегородской области, был найден в ночь с 14 на 15 декабря 1997 года в казарме с перерезанным горлом на собственной койке. Об этой трагедии наша газета писала почти год назад, но обстоятельства требуют возврата к теме. После публикации Московская городская военная прокуратура была вынуждена вновь открыть дело. Однако это привело не к выяснению правды, а только лишь к новому витку измывательств над матерью погибшего Галиной Ермаковой.
       Передо мной — письмо погибшему Андрею Ермакову от временно исполняющего обязанности московского городского военного прокурора майора юстиции Коновалова. Вы не ослышались, а мы не ошиблись. Мертвому рядовому майор сообщает следующее: «Уважаемый Андрей Юрьевич! Уголовное дело по факту гибели рядового в/ч 3747 Ермакова Андрея Юрьевича (его самого! — А. П.) прекращено».
       Это — письмо на тот свет. В полном смысле этого слова. Финальный аккорд бессердечия госмашины, якобы расследующей дело о смерти солдата, а на самом деле не предпринимающей ни единого шага в этом направлении. Следователи вообще ничего не желают делать. Протоколы допросов свидетелей даже на первый, неюридический, взгляд — поверхностны, ничтожны. В показаниях концы с концами не сходятся. Читая всю эту стряпню, так и хочется подтолкнуть, расшевелить следователя: ну спроси же у человека элементарное! Оно способно пролить хоть какой-то свет!..
       Но — ничего. Бумага фиксирует отсутствие какого-либо стремления военной юстиции к правде.
       Когда Галина Ермакова, мать, вскрыла письмо «на тот свет» — она два дня плакала, не переставая и не прерываясь на какую-либо иную деятельность. Вы думаете, это письмо — случайность? Конечно, нет. Прокурорский врио Коновалов знал, на что идет, — он хотел нанести ей еще одну моральную травму, только чтобы перестала, надоедливая, требовать, ходить, писать, возмущаться. Чтобы ему, Коновалову, спокойно дали подполковника, чтобы этому не помешали отношения с командованием внутренних войск, не заинтересованным в истине о трагической смерти Андрея... Пошлятина.
       Сегодня Галина в одиночку бьется со всей прокурорской системой России. И не может добиться НИЧЕГО. Она искренне удивляется: «Камуфлируя все и вся, армия лишь воспроизводит беззаконие, возводит в квадрат, в куб, в геометрическую прогрессию... Всей своей деятельностью они плодят новых убийц...»
       Да, возводят. Да, плодят. А собираются с мыслями, лишь когда это касается их лично. Ну нет в стране ни малейшего общего стремления к правде. Нет энергии жить не по лжи — всюду безволие и апатия к тому, что не ты, не твое, не о тебе. Следователям проще назвать убийство самоубийством — и списать в архив. Изнасилование именовать не иначе, как «сама дала», и надо милиционеру, изначально цинично настроенному к жертве, а не к преступнику, доказывать, что «не сама». Что будет с нацией, упершейся в предельно допустимую норму аморальности?
       Вся семья Ермаковых со смертью Андрея пошла под откос. Муж хоть и живет дома — но не живет, обособился. Бабушку Андрея два раза подряд парализовало — и она умерла. Дедушка перенес инфаркт, почти ничего не видит. Младший брат Андрея Денис на год ушел в академический отпуск из техникума: долго лечил нервную систему в больнице после похорон. А сама Галина на себя махнула рукой — вся, как струна натянутая, ни о чем говорить не может, только о юридических тонкостях дела Андрея, о допросах, следователях, очных ставках... Разве это жизнь? Разве может государство позволить ТАК существовать матери и семье погибшего в армии солдата? Как разбить тенденцию, когда всем все до фонаря?
       Предложение Галины — самосуд. Но не надо хвататься за голову. Мать не хочет стрелять из-за угла в вычисленных ею убийц сына. Под самосудом она понимает одно — сбор собственными силами неопровержимых доказательств против виновников ее горя. Для этого Галина работает, как вол. Выколачивает отгулы. Колесит по стране в поисках свидетелей. Выслеживает их. Допрашивает. Умоляет, в конце концов...
       Госмашина способна смириться с таким поворотом событий? Пока похоже — да. Но зачем тогда вообще нужно государство, которое можно заменить собой?
       
       Роман
       Роман Владимирович Глебов, гражданин РФ 1980 года рождения, подмосковный житель, пошел служить в армию по убеждениям. Мать настаивала «откосить» — сын сказал «нет», хотел, чтобы все было, как положено.
       «Положенного» хватило на 2 месяца и 10 дней службы. 10 сентября 1998 года Роман погиб при пошлейших обстоятельствах. Его мотострелковый полк был отправлен на ночные учения по огневой подготовке. Впереди ехал БМП, в котором был Роман. За ним — другой. Вечер, зябко — офицеры источали запах свежепоглощенного алкоголя. Один из них, капитан Половников, спьяну приняв огни впереди ползущей БМП за цель, стал давать солдатам команды к стрельбе. Рядовой Демчишин все пытался доказать ему, что это — БМП... Но офицер уперся — стреляй!
       Когда Демчишин осознал, что смалодушничал и собственными руками убил товарища, он надолго угодил в психиатрическое отделение Подольского военного госпиталя.
       «Извините за почерк. Пишу сломанной рукой, одним глазом и контуженной головой. Роман был рядом со мной, в 20 сантиметрах, до последней секунды, и он не мучился», — написал родителям Глебовым Максим Вострухин. Это второй солдат, находившийся в ту ночь в пострадавшем БМП. Он получил тяжелейшие ранения, но был чудом вытащен врачами с того света, перенес серию операций.
       Все это — в/ч 73864 под командованием гвардии полковника Лунева. Нет сомнений, что если бы в том БМП сидел собственный сын полковника Лунева, он бы тридцать раз подумал, стоит ли пускать нетрезвых офицеров к командованию ночными учениями с применением боевых снарядов. Это ясно, как любовь к жизни.
       Дело о смерти Романа Глебова принял следователь военной прокуратуры Мулинского гарнизона (по месту расположения полигона) Эдуард Григоров. И снова, как в историях о гибели Андрея Ермакова, об изувеченной Ангелине, — никто никуда ровным счетом не торопился. У Григорова не оказалось ни малейшего стремления собрать данные о настоящей роли офицеров в трех загубленных солдатских жизнях. Следователь «не замечает» очевидного: хотя тут уж все, как на ладони, — Роман был расстрелян прямо на полигоне, на глазах у множества свидетелей... Но! Даже тут прокурорская машина умудряется не ставить точку.
       Главное — Эдуарду Григорову, будто он из вражеского стана, глубоко наплевать, что семья Глебовых буквально раздавлена трагедией, что Лидия Николаевна, мать Романа, тихо сходит с ума. Вот фраза, недавно брошенная ею:
       — Мне было бы легче, если бы он погиб в Чечне.
       — Неужели? Правда, легче? Почему? Бывает ли вообще легче, когда погиб?
       — Потому что — как герой. А не по чужой пьянке. И всем было бы дело до героя.
       Пожалейте, Григоров, Лидию Николаевну — вот до чего можно дойти. Единственная жалость, которая ей поможет, — это установление истины. Точка в деле сына.
       Страна инфицирована незавершенкой. Там, где обязана быть поставлена ТОЧКА, — ее НЕТ. Трагедии барахтаются без финалов. Мы нигде не доходим до конца — мы не принципиальны. Прокуратура многолетне и хронически бездействует, если дело касается «просто людей». Мы позволяем незавершенку даже там, где это преступление и вопрос чести. Как в делах Шевченко, Ермакова и Глебова, оскорбительно повисших в воздухе. Именно поэтому число маленьких трагедий, которые происходят в нашей большой стране, упорно стремится к бесконечности. И зло продолжает воспроизводиться. И поэтому журналисты не успевают писать, газеты отказываются публиковать из-за массовости трагедийного потока. Люди страдают, умирают, исчезают. Мы все это глотаем и топаем дальше по широкой дороге жизни. Нет социальной активности. Исчезла публичная сила. Истощились мускулы действенного добра. Общество трансформировалось в коллективного труса. Боятся всего и всегда, открыть рот для громкого крика в чью-то защиту. Смелость города берет только при очень особых обстоятельствах и состоянии души — как подвиг. В обычной жизни она — раритет. Неужели все это опять переродится в исключительно кухонные пересуды о фатальном несовершенстве государства, в котором угораздило родиться? И всем захочется в Америку, какой мы ее видим по телевизору, — где люди чувствуют себя защищенными? Долго ли протянет такая нация?
       Итак, подведем черту: Ангелина жива, но калека. Андрей и Роман мертвы. Это молодое поколение страны, объявившей курс именно на молодое поколение.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera